Стирание - Персиваль Эверетт
И сница мне сон, будто я на острове – карибском или типа того. Тёлок вокруг овердофига – стройняшки с попками и ходят без ничево, одни нитки на сиськах, чисто для вида. Во, думаю, заибись тут тёлочки, улётные просто. Знаю, что любая мне даст, ну и начинаю считать, скока бэбис заделаю, и имена им сразу придумываю. Будут у меня Авлагина, Бисквита, Вазелина, Галиник, Дурманита, Егазита, Ёбелинда, Желизанна, Залупина, Иканья, Клитория, Латишаник, М’янмарина, Ниггерина, Отсосинья, Пастиша, Росс, Сиялла, Тымая, Уника, Фэнтэзи, Хихиша, Цапцарапа, Чупачупс, Шлюхендра, Щедротта, Энигма, Южанна и Ядрёна. Во, думаю, скока я тут тёлок отжарю. И сижу такой в шизлонге, пялюсь на их сочные попки. А потом глаза опускаю и вижу: там, где хуй торчать должин, гладко почти, тока маленький бугорок. “Блять, – ору, – у меня не хуй, а какой-то прыщик”. Чё я буду делать с этим прыщом? Тут и тёлки это увидели, пальцами тычут, а я ладонями прекрываюсь. Одна тёлка гаварит: “У этого нигги хуй крошечный, прям-таки бэбихуйчик”, – и ржут все, суки. Ржут и пальцами тычут, а я в воду бегу, прикрывшись руками. И в ледяной воде подплывает ко мне одна тёлка, хватает за руки, разводит, лапает между ног и шептит: “Ну и плевать, что без хуя”. Глядю – а у неё лицо плавица, и вот она уже не стройняшка с попкой, а старая грымза, а потом не грымза, а мать. Пыряю её ножом. Пыряю, пыряю, пыряю, пыряю, пока океан не краснеет от кровищи.
Тут я вскакиваю весь мокрый.
Утром за завтраком мать типа не помнит про нашу ссору, горланит гребаные госпелы. Сестрёнка подтягивает, а потом пищит:
– Мам, это какая песня?
– “Что за друг у нас в Иисусе”, – гаварит мать и зырк на меня. – Я про одну работёнку слыхала. – И подкладывает мне жареного бекона. – В Вест-Голливуде.
– Чё делать? – гаварю.
– Чё скажут. Не знаю. Вроде как машину водить.
Представляю себя за рулём, и мне это даже нравица.
– Водилой у белава?
– А что такова? – гаварит мать.
– У меня есть работа, – гаварю. А она:
– Так ты ж на неё не ходиш.
Жую бекон. И небрежно так:
– Давай адрес.
Мать идёт к столешнице и начинаит там рыцца. “Где ж я записала? Ага, вот!” Возвращаица и суёт мне бумажку с адресом.
Убираю в карман.
– Пойдёш? – гаварит.
– Падумаю. Не дави на меня.
– Я не давлю.
– Давиш.
– Не давлю.
– Давишь.
– Не давлю, безтолоч, – гаварит.
– Ага, безтолоч, – ржу. – Весь в папку.
– Пагавари у меня.
– Кто мой папка, мам?
Отварачиваица, блять, к раковине и начинает мыть грёбаную посуду.
– Как его хоть зовут? Есть же у него имя. Как папку сестрёнки зовут, я знаю. Даже видел его. В тюряге щас, да?
А мать мне:
– Хватит молоть языком, нигга.
– Мой тоже в тюряге? – не отстаю. – Или ты даже имени не знаиш?
– Ван, – пищит сестрёнка.
– Всё, я сваливаю, – и выкатывуюсь из дома.
ФО
Подхожу к зданию склада. Олд Фредди сидит на погрузочной платформе, курит и тока башкой трясёт када меня видит. Оглядываица на склад, потом снова на меня пялица.
– Чё? – гаварю.
– Безполезно, – отвечаит.
– Чё безполезно?
– Идти туда безполезно, – гаварит. – Уж, навернае, час прошёл, как Рейнолдс о тебе спрашывал. Где, гаварит, эта безтолоч? Если, гаварит, появица, передай, чтоб катился на все читыри стороны. Так и сказал.
– Чё? Уволил?
– А гаварят туго сображаиш.
– Не может беложопый меня уволить, – гаварю.
– А беложопый взял и смог, – гаварит Фредди.
– Пойду побазарю, – гаварю и иду к дверям.
– Дело твоё.
– Падумаишь, опаздал, – бурчу.
Фредди ржет в голос.
– На три дня опаздал, нигга.
Захожу в здание, там радио, блять, орёт, грёбаное кантри. Рейнолдс стоит у погрущика, трепица с мегаздоровым ниггой, который ему с утра до вечера жопу лижит. Только и слышно: “Биг Джим, пади сюда! Биг Джим, сделай то! Биг Джим, отсоси!” Рейнолдс поднимает башку и видит, что я иду.
– Фредди сказал я уволен, – гаварю.
– Так и есть, – отвечаит.
– Но за что?
– За то, что три дня на работе отсуствавал, вот за что.
– Я занят был, – гаварю.
– Зато теперь свободен, – гаварит. – Тут тебе больше делать нечива.
Глядю на него и прям руки чешуца вмазать, но Биг Джим с погрущика слез и встал между нами. Глядю на него и спрашывую: “А ты-то чё лезешь, домашний нигга?”
Биг Джим замахиваица, чтоб мне вломить, а Рейнолдс такой: “Погоди пацана калечить”. Потом ко мне поварачиваица: “Дуй атсюда, задохлик, пока Биг Джим отбивную из тебя не сделал”.
Глядю на кулачища Биг Джима и больше не возникаю. Разворачиваюсь и ухожу от этих ублюдков.
Топаю по адресу, что мать дала, в дом к тому типу с работой. Поишачу, думаю, пару деньков, срублю бабки, куплю пушку, а там уж сорву по-крупному. Может даже в Мексику рвану, попробую ихних сеньорит.
Дом на холме, да еще с круговым подъездом. Зашибись домина, у входа пара навороченных тачек. Одна красная с белой крышей, бмвешка-кабрибалет. Ни пылинки на мазафаке. На номере одно слово: “УЛЁТ”. Подхожу к двери, ищу звонок, а дверь вдруг раз – открываица. За ней нигга в розовой рубашке и бежевых штанах.
– Чем обязан? – спрашываит.
– Я это… к мистеру Далтону, – гаварю.
– Я мистер Далтон.
Понятно, я малость в шоке. Думал, к белому мазафаке ишачить пришёл, а этот черней меня. Слова все нахрен повылетали.
– Слушаю тебя, сынок.
– Я по поводу работы, – гаварю.
Тут к нему подходит жирнушка. Тоже чёрная и одета как горничная из кина.
– Ты сын Сэйди Дженкинс? – спрашываит.
Я такой:
– Да мэм.
– Мистер Далтон, – журчит жирнушка, – это сын моей подруги Сэйди. Я вам про него гаварила. Вы сказали нужен кто-то бассейн чистить и траву стричь, пока Фелипе в отпуске.
– Да-да, Лоис, – гаварит Далтон. Глядит на меня, руку протягиваит и мою трясёт. – Лоис тебе всё покажет. Я сейчас тороплюсь. Вернусь поздно, Лоис, не жди к ужину.
– Да сэр, мистер Далтон, – журчит Лоис.
Мы с Лоис глядим, как Далтон укатываит на своём крутейшем мерсе. Потом Лоис паварачиваица ко мне и раз – морда кирпичом. “Мне Сэйди про тебя рассказала. Тебе здорово повезло, сынок. Мистер Далтон многое может. Я дружу с твоей мамой. Вот почему ты тут. Понял?”
Я всё еще в шоке от домины и от того, что Далтон – чёрный.
– Слышиш
