Богун - Яцек Комуда
— Не бойтесь, отче, — тихо сказал Тарас. — Если вы не утаили золота, с вами ничего не случится. Вы, верно, пан, шляхтич?! — спросил он, заметив кольчужный пояс на хабите старого бернардинца.
Монах истово молился. Дети плакали, прижимаясь к нему.
— Я служил в войске, — прошептал он тихо. — Был под Берестечком. Но после той резни посвятил себя Господу. И пошел собирать по дорогам малюток. Всех этих больных, раненых, безродных. Детей, что остались после набегов орды, казаков или наших хоругвей. Здесь все они — и из шляхетских усадеб, и из простых хат. Из городов и хуторов. Из оврагов и полей.
Тарас взглянул на детей, на их раны, шрамы, на обрубки рук и ног, обвязанные тряпьем, на их побледневшие личики. Он перевел взгляд на монаха.
И замер…
Вернулось то…
Казачок задрожал, упал на колени и на миг закрыл лицо руками. Этого… Этого не могло быть! Он увидел… Снова, как и год назад, он различал… Он снова видел то страшное.
Монах посмотрел ему прямо в глаза. Спаси, Христе… Неужто он знал о видениях казака?! Неужто что-то предчувствовал?
— Тарас, не бойся, — прошептал брат Михаил. — Мне предначертана смерть, но ты не страшись. Отец Небесный примет меня во славу Свою. Неважно, что я погибну, лишь бы дети уцелели.
— Ты знаешь… — выдохнул бандурист. — Ты знаешь… Что со мной тогда случилось…
— Знаю, что ты видишь, — прошептал старик. — То же, что ты узрел под Берестечком, когда в последний день битвы Хмельницкий ударял на королевские войска. Снова это перед твоими глазами. Молись за меня, казаче.
— Откуда ты знаешь? Отче… я…
— Я видел то же самое. У меня были страшные видения, пока я не сбросил гусарские доспехи и не облачился в хабит. И не посвятил себя Господу. Я знаю, что ты чувствуешь…
— Я… не хочу! — простонал Тарас. — Я больше этого не вынесу.
— И сказал Господь: кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня[13]. Вот так, сын мой, ты получил дар от Бога, так уповай же на его силу и мощь, а он обратит его во благо.
— Почему это случилось именно со мной?!
— Уповай на силу и покровительство Богородицы. Следуй ее голосу и позволь себя вести. Быть может, именно ты принесешь мир Божий на Украину. И закончишь войну…
Тарас молчал. Он дрожал от ужаса и не мог смотреть на монаха.
В этот миг казаки с бряцанием сабель и грохотом кованых сапог ворвались в светлицу.
— Нет дукатов! — крикнул Морозовицкий.
— Нет золота! — как один, вторили ему братья Горылко.
Олесь впился в Сысуна злым взглядом.
— Где дукаты и талеры? Где орты и шостаки? Где златоглав и бархаты, чапраки, делии? Где турецкие ткани, что ты нам обещал?!
— Нет их здесь! — гаркнул младший из Горылко.
— Ты лгал, собачий сын!
Сысун злобно огляделся. Видимо, он не знал, схватиться ли сразу за саблю или как-то отвлечь разъяренных товарищей. И тут его острый взгляд заметил что-то за спинами молодцев.
— Там лях золото спрятал! — крикнул он, указывая на изваяние Богородицы. — Берите! Матери Божьей талеры не нужны.
Они вытаращили глаза. Под статуей Марии лежал тощий кошель.
Монах вскочил на ноги.
— Это наши последние гроши, отданные под защиту Пресвятой Девы!
Олесь метнулся к изваянию, протягивая руку к кошелю. Бернардинец преградил ему путь, но казак толкнул старика. Безуспешно. Монах, в свою очередь, схватил его руку и удержал без труда; зажал предплечье, словно в кузнечных клещах. Олесь яростно дернулся.
— Пускай! — крикнул он. — Черт!
Казаки бросились ему на помощь, расталкивая детей. Изба наполнилась грохотом, криком и бряцанием. Но прежде чем запорожцы добежали до мрачной фигуры монаха, лях оттолкнул Олеся с таким размахом, что тот отлетел назад, ударился бритой башкой о скамью и чуть не накрылся ногами. Пока его товарищи подбегали к бернардинцу, монах схватил тонкий кошель и изо всех сил прижал к груди.
— Муками Спасителя нашего, помилуйте! — вскричал он. — Это для детей…
Братья Горылко и Сысун схватили старика за руки, пытаясь вырвать у него скудную добычу. Они разорвали хабит, но выдрать кошель не смогли.
— Тарас! — прохрипел Сысун. — Тарас, иди сюда!
Бандурист не двинулся с места. Казаки, кряхтя, дергали монаха за руки, в которых он прятал кошель, но ничего не добились.
— Сукин сын! — процедил сквозь зубы Олесь и одним быстрым движением рубанул бернардинца чеканом по голове. Монах вскрикнул, упал на колени, но кошеля не выпустил. Кровь хлынула на пол, растеклась по трухлявым доскам.
— Отдавай дукаты! — взревел Сысун. — Давай золото, сучий сын!
Они схватили монаха за руки. Сопели, ругались, рычали, но его хватка была крепче кованой стали.
Олесь схватил саблю и нанес удар. Сысун — второй. Младший Горылко — третий, а Морозовицкий — четвертый…
— Стойте! — Тарас кинулся меж молодцев. — Оставьте его!
Старший Горылко всадил Вересаю локоть под ребра, младший добавил кулаком в висок. Тарас согнулся, рухнул под скамью и, скорчившись на полу, схватился за живот.
— Хватай золото! — взвыл Сысун.
— Это для детей! — простонал монах. — Сжальтесь… Пощадите…
Горылко с силой оторвал правую руку бернардинца от его груди, перехватил за предплечье. Но разжать пальцы ему не удалось.
— Отдавай! — крикнул Сысун.
— Для деток, — повторил монах окровавленными устами. — Для…
Сысун одним махом рубанул по судорожно сжатой кисти. Монах застонал. Кошель упал на пол вместе с отрубленными пальцами.
Сысун взвыл. Он хотел броситься за кошелем, но бернардинец оказался быстрее. Не успел казак нагнуться, как монах схватил мешочек левой рукой и прижал к своему израненному телу.
— Смилуйтесь, — пролепетал он. — Я…
Удары сабель и чеканов посыпались на него со всех сторон, один за другим. Бернардинец стонал; из последних сил он полз к изваянию Марии, не выпуская из руки кошеля.
— Трепыхаешься, лях! — закричал Сысун. — Еще трепыхаешься!
Он со свистом рубанул саблей и одним ловким ударом отсек ему левую руку по локоть.
Монах взвыл. Он рухнул на пол в судорогах прямо
