Возвращение ронина - Дейл Фурутани
Омосирой и мидзукасий.
И наконец, мертвые инспекторы-кириситан. Трое убиты при исполнении своих обязанностей. Хаями был в ярости от такой дерзости кириситан. Ему также было стыдно, что последнее убийство произошло прямо перед тем, как он прибыл, чтобы предупредить инспектора. И все же, когда официальная политика расходится с реальной практикой, трудностей не избежать. Официально кириситан были под запретом, и для его соблюдения рассылались инспекторы с фуми-э. На деле же многие самураи и даже даймё, как было известно, исповедовали эту веру. Более того, в Осаке жили гайдзин-кириситан, включая иностранных и японских священников, — пусть и не привлекая внимания, но вполне открыто. Если бы кто-то и впрямь захотел найти кириситан, их можно было бы с легкостью обнаружить всего в нескольких шагах от стен Осака-дзё. Правда ли, что ронин просто случайно оказался на месте последнего убийства? Мог ли он быть как-то замешан в смерти инспекторов? Зачем? Он наступил на фуми-э, но мог ли он, тем не менее, быть тайным кириситан?
Омосирой и мидзукасий!
Хаями покачал головой. Все становилось слишком сложно. Он придерживался мнения, что хороший самурай слишком много не думает. Он просто повинуется и действует. Эта мысль пришла к нему еще во время учебы в деревенском храме, когда ему с трудом давалось запоминание всех необходимых иероглифов. «У тебя нет способностей к запоминанию китайских знаков, — сказал ему обучавший его жрец, — поэтому ты должен заменить природный дар упорством и усердием». Хаями так и поступил, в конце концов вбив себе в голову более двух тысяч иероглифов, что сделало его грамотным.
Его карьера самурая пошла по тому же пути. Он не был блестящим тактиком или стратегом, но не было никого усерднее на поле боя или тверже в своей преданности. Он заменял природные способности упорным трудом и гордился своей верностью.
Хаями думал, что его стойкость сродни той, что он ценил в лошадях. Другие самураи любили великолепных скакунов с развевающимися гривами и пышными хвостами. Эти кони прекрасно смотрелись, гарцуя по улицам Осаки, когда воины уходили в бой или в патруль, вызывая восхищенные крики провожающих. Но после нескольких дней в походе, вдали от постоянного ухода и уютных конюшен, эти выставочные лошади уставали таскать на себе целый день людей в полном доспехе и с трудом поспевали за войском. Они выдыхались и в бою были почти бесполезны.
Хаями же любил лошадей-трудяг, что шагали ровно и уверенно, способные день за днем нести на себе воина в доспехах, не спотыкаясь и не требуя лишних усилий. Эти лошади обычно не удостаивались похвал за свою внешность, но с невозмутимым упорством переносили все тяготы походной жизни. Они не выглядели изысканно, но делали свою работу. Хаями чувствовал, что он — точно такой же самурай.
Несмотря на столь приземленный взгляд на свои таланты, Хаями не был лишен честолюбия. Ему нравилось командовать отрядом стражи в сто с лишним человек, и он был бы рад получить под свое начало больше людей. Однако его амбиции были скромны. Мысль о том, чтобы командовать замком, пусть даже небольшим, никогда не приходила ему в голову. К несчастью, даже его скромному честолюбию мешала любовь к сакэ. Вне поля боя Хаями нередко бывал пьян.
Дело было не в том, что Хаями нравилось сакэ, — он его обожал. С первого же глотка ничто не приносило ему столько удовлетворения и удовольствия. Еще мальчишкой он утащил с кухни одну из фляжек с сакэ, приготовленных для отца. Он видел, как пьют взрослые, и ему было любопытно, что за жидкость подают в маленьких подогретых сосудах. Он нашел тихий уголок в кладовой и отпил из фляжки. В тот миг, когда теплая жидкость коснулась его языка, он словно перенесся в иной мир. Конечно, один глоток не опьянил его, но погрузил в состояние чистого блаженства. Он быстро осушил фляжку и пошел искать еще. К несчастью, служанки заметили пропажу и уже искали вора. Увидев, что это «молодой господин», они доложили отцу Хаями.
Отец Хаями тоже любил сакэ и отнесся к случившемуся как к шутке.
— Дайте ему еще фляжку! — рассмеялся он. — Это значит, он становится мужчиной!
После этого Хаями не получил неограниченного доступа к выпивке, но все же пил столько сакэ, сколько мог достать. Однако в начале своей «карьеры» пьяницы он усвоил урок.
Однажды он явился на тренировку по фехтованию пьяным. Сэнсэй тут же понял, что с движениями и поведением Хаями что-то не так.
— Ты что, пил? — спросил сэнсэй.
Хаями сперва хотел было отпереться, но потом подумал, что, может, сэнсэй отнесется к этому так же, как и отец.
— Да, сэнсэй, боюсь, я немного пьян! — Он широко улыбнулся учителю.
Сэнсэй, который в додзё всегда носил с собой тренировочный бамбуковый меч синай, тут же принялся избивать пьяного мальчика. Это были не те резкие шлепки, которыми наказывали учеников в классе. Это были удары в полную силу, которые, будь они нанесены деревянным мечом, могли бы убить. Хаями попытался сбежать, но одноклассники окружили его, отрезав путь к отступлению.
Сэнсэй был неумолим. Японские учителя верили в телесные наказания и никогда не стеснялись раздавать пощечины и тумаки, но это была не та порка, что должна была исправить ученика и заставить его запомнить урок; это было жестокое избиение, призванное покалечить или искалечить.
Хаями рухнул на пол, закрывая голову руками, но удары не прекращались. Избиение прекратилось, лишь когда сэнсэй убедился, что Хаями вот-вот потеряет сознание. Тогда он перестал его бить и сказал:
— Если еще раз явишься на занятие пьяным, я тебя покалечу или убью. — Затем он посмотрел на других учеников, стоявших с вытаращенными глазами, и велел им: — Уберите этот пьяный мусор из моего додзё. Он оскверняет воздух.
Несколько учеников бросились оттаскивать Хаями прочь.
Хаями лежал в грязи у додзё. Он слышал, как внутри продолжается занятие, будто ничего и не случилось. Боль была ужасной, и он лежал, пока наконец не смог пошевелиться. Мимо проходили люди; они, конечно, видели его, но с присущей японцам способностью не замечать того, чего замечать не следует, никто не обратил на мальчика внимания. Хмель из него выбили, и теперь он остро ощущал каждую рану.
Наконец, стеная от боли, Хаями медленно поднялся на четвереньки и пополз домой. В конце концов, оперевшись на угол дома, он смог встать на
