Богун - Яцек Комуда

мещан, — из Астемии, земли в Ост-Индии лежащей, где люди листьями прикрываются, одним лишь запахом живут, а то бишь носят с собой коренья лимона, бальзамы и корицу. Там же они и детей своих едят живьем. Так что глядите, к решетке не подходите, а то он вас запросто не только съесть живьем может, но и выебать, на смех и позор выставить!

Хлопы в один голос ахнули.

— А вот этот кавалер, — показал гайдук на Бертрана Дантеза, — из племени скифов жестоких, что после смерти врагов пьют мед из их черепов, словно из чар или роструханов. Оттого и велика в них любовь ко всяким напиткам. Если б не она, они бы легко весь мир покорили, ибо воины они великие, и не только Скифию, но и Королевство Польское завоевали и в Землю Пшемысльскую, в ваши хаты пришли!

Дантез подмигнул рейтарам. Как по команде, они взревели, исказили лица в уродливых гримасах[20], зарычали, залаяли и завыли, скаля зубы, вращая глазами и вываливая языки.

Хлопы разлетелись, как стая куропаток, теряя лапти, башмаки, кошели и лукошки. На ступенях остался лишь развеселившийся гайдук и… еще один человек, одетый в короткий желтоватый вамс с кружевными манжетами и плащ, наброшенный на левое плечо. Бертран взглянул на него, и смех замер у него в горле. Он бросился к решетке, вцепившись в железные прутья.

— Реньяр! — прошипел он яростно, но с надеждой в голосе. — Ты вернулся!

Незнакомец сверкнул в улыбке длинными желтыми зубами.

— Я пришел поглядеть на глупца, сударь кавалер.

— Реньяр! — выдохнул Дантез. — Умоляю тебя. Признайся во всем. Расскажи, что случилось у кареты… Ты ведь не можешь… Заклинаю тебя твоей честью, иди к старосте! Исповедуй правду!

— И наделать в плюдры, когда меня будут вешать? У меня, сударь Дантез, весьма нежная шея, и я не люблю сквозняков. Посему честь представлять меня на столь важном событии, как завтрашняя казнь, я оставляю исключительно тебе, мой господин кавалер без единого пятнышка на совести.

— Это ты должен быть на моем месте! Ты всему виной! Заклинаю тебя честью и честностью…

— Моя честь — куча дерьма, сударь кавалер. Она смоется с меня сегодня вечером, когда в борделе у Аппиани я приму ванну с потаскухами. И пока я буду спать в объятиях продажной девки, тебе на погибель будут каркать ко сну вороны и галки.

— За предательство, что ты совершил, ты достоин смерти, Реньяр. Будь ты проклят!

— Не будь ты глупцом, Дантез, мы бы сегодня вечером вместе забавлялись у Аппиани. Но ты позволил чести увлечь себя. И снова захотел исправить мир, один против всех. А мир, мой досточтимый Бертран, это сточная канава, навоз и дерьмо, в котором на поверхность всплывает лишь худшая падаль.

— Такая, как ты! — вскричал Дантез. — Чтоб тебя черви сожрали заживо. Ты, сукин сын! Ты, клятвопреступник!

— Уже лучше, — рассмеялся незнакомец. — Поистине, как я вижу, ты весьма понятлив. Жаль только, что эта наука приходит несколько поздно. Передать ли мне что-нибудь кому-нибудь от тебя?

Дантез не ответил. Он отвернулся, отошел и бросился на соломенное ложе. За спиной он слышал холодный, издевательский смех Реньяра. А затем удаляющийся стук сапог по каменному полу.

Его предали, продали на смерть! И подумать только, не будь он так упрям, не вмешайся он во все это дело или попросту сбеги, он бы не сидел сейчас в подземелье. Да, его бы, конечно, обвинили, преследовали, но он мог бы получить от судьбы какой-то шанс на достойную жизнь. Мог бы уйти в войско под гетманскую юрисдикцию. Мог бы получить глейт, охранную грамоту от короля или откупиться, а со временем искупить вину. Ведь в стране, что оказала ему гостеприимство, железо и пыточные станки палачей ржавели в городских башнях, а тюрьмы пустовали. Увы, его схватили in recenti, во время нападения и разбоя на большой дороге. Все это означало виселицу и смерть. Будь у него еще могущественные покровители… Будь у него друзья, семья, может, и удалось бы ему ускользнуть от петли. Увы, Дантез был один как перст в дырявом сапоге.

А хуже всего было то, что на самом деле он не был виновен в том, в чем его обвиняли! Это была ошибка, ужасающая интрига, которую он не мог постичь. Если бы он сбежал… Если бы не был таким глупцом…

Все началось два дня назад, на большой дороге.

***

— Мне подали черную поливку, — сказал Реньяр с осунувшимся лицом. — Значит, отказали в руке по польскому обычаю.

— А она? Что она на это сказала? — спросил Дантез.

— Что она могла сказать, если тут же упала в обморок. Слово опекуна — свято. Достаточно ему махнуть рукой, и ей тут же остригут волосы и поволокут к клариссинкам. И что я тогда сделаю? Монастырь штурмовать? Петардой ворота взрывать? За это — инфамия и анафема. А если и этого мало, после смерти тебя ждет ад.

— Моя шпага к твоим услугам, сударь Реньяр. Услуга за услугу.

Листья кустов зашелестели. Из-за них выглянул осповатый рейтар в коротком, рваном колете, с плащом, залихватски наброшенным на левое плечо, и в шляпе с подвернутыми по-мушкетерски полями.

— Едет! — шикнул Кноте, доверенный пособник и компаньон Реньяра де Куисси. — Эскорта нет, только двое форейторов[21] на козлах. Пол-молитвы страха, и девка твоя, пан Реньяр.

— По коням, господа!

Они быстро вскочили с земли, запрыгнули на седла. Вынырнули из леса на большую дорогу. Смеркалось. За спиной у них было красное зарево заката, а впереди — темнеющий бор; пустой тракт, бегущий к недалекому броду через Сан. За их спинами огромная старая мельница простирала к небу обрубки щербатых, рассыпающихся крыльев.

Экипаж они увидели сразу. Это была большая гданьская карета[22], украшенная бахромой и серебряными гвоздями, с окнами, занавешенными шторками. Шесть серых в яблоках цугом[23], запряженных в сбрую, увенчанную султанами и кистями, шли ровной рысью, потряхивая головами, с которых свисали красноватые плюмажи. Такой подобранный по масти и стати цуг[24] должен был стоить целое состояние.

— Вперед! — гаркнул Реньяр.

Как один, они ринулись к карете; не успела она поравняться с мельницей, как они уже подскакали к дверям с обнаженными палашами и рапирами.

— Halt! — крикнул Кноте.

— Стой! — вторили ему Реньяр и Дантез.

Форейторы не