Поэтика грезы - Гастон Башляр
Да, я больна тобой, о родина моя!
Чем дальше от родной земли, тем острее ностальгия по ее запахам. В приключенческом повествовании о далеких Антильских островах персонаж Шадурна получает письмо от старой служанки, которая ведет хозяйство на его ферме в Перигоре. Письмо, «трепетное, кротко-нежное, напитанное запахом моего сенника, моего погреба – всех тех вещей, что жили в чувствах и в сердце моем»[243]. Все эти давние ароматы разом воскресают в сплаве воспоминаний о той поре детства, где старая служанка была доброй няней. Сено и погреб, сухое и влажное, подвал и чердак соединяются, чтобы донести до скитальца общий дух дома.
Анри Боско знакомы такие неделимые соединения: «Я вырос среди запахов земли, хлеба и молодого вина. Думая об этом, я до сих пор испытываю живое опьянение молодости и счастья»[244]. Боско отмечает важнейший нюанс: в памяти растет опьянение счастья. Воспоминания – бальзам, бережно хранимый прошлым. Один забытый автор сказал: «Ведь запахи, подобно звукам музыки, обладают редкой способностью возгонять эссенцию памяти». И поскольку Джордж Дюморье[245] был не чужд самоиронии, в скобках он добавляет: «Вот фраза поразительной тонкости – надеюсь, она что-нибудь да значит»[246]. Но что такое значить, если нужно вернуть воспоминаниям дух грезы? Детство с его обонятельными воспоминаниями пахнет чудесно. И не в вольных грезах, а в ночных кошмарах душу терзают запахи преисподней – смола и сера, кипящие в котле нечистот, где страдал Август Стриндберг. Родной дом не пахнет затхлостью. Память верна ароматам прошлого. Строчки Леон-Поля Фарга[247] передают эту верность запахам:
Смотри. Поэма лет играет и звенит…
О сад былых времен, душистая лампада…[248]
Каждый аромат детства – это лампада в комнате воспоминаний. Вот как звучит молитва Жана Бурдейета[249]:
Господи
Владыка запахов и вещей
Зачем они прежде меня угасли
Неверные эти подруги[250].
Поэт всей душой стремится сохранить запахи в их чистоте:
Твой запах навек заточен в моем сердце
О выцветшее бабушкино кресло[251].
Когда за чтением поэтов замечаешь, как один-единственный аромат воскрешает детство целиком, становится ясно: запах – в детстве, в судьбе – это, если можно так выразиться, великая мелочь. Эта мелочь в сумме с целым преобразует само существо мечтателя. Этот пустяк дарует ему переживание увеличивающей грезы: с какой симпатией мы читаем поэта, когда он в одном образе являет разрастание зачатка детства.
Детства моего зерно – пшеничный каравай —
когда я читаю эту строчку Эдмона Вандеркаммена, аромат горячего хлеба наполняет дом моей юности. На столе, как и прежде, каравай и фруктовый пирог. Все праздники связаны с домашним хлебом. Горячий хлеб встречали всеобщим весельем. Перед пылающим очагом на одном вертеле подрумянивались два петуха.
Солнца масляный блин золотился в лазури
Если ты счастлив, мир кажется съедобным. И когда память приносит густые ароматы праздничных застолий, мне – тогдашнему поклоннику Бодлера – кажется, что «я поедаю воспоминания». Меня внезапно охватывает желание собрать все горячие хлеба поэзии. Как помогли бы они мне вернуть воспоминаниям чудесные запахи вновь вспыхнувшего праздника, жизни, которую можно прожить снова с благодарностью за первые моменты счастья.
IV
Cogito мечтателя
В грезу свою превратись —
Пшеница красная и дым
.............................................
Ты никогда не станешь старым.
Жан Руссело[252]
Жизнь невыносима для того, в ком хоть на миг ослабевает пламя страсти.
Морис Баррес[253]
I
Сновидение нам не принадлежит. Это не наше добро. Ночной сон – похититель, и самый коварный из похитителей – он крадет наше существо. Ночи лишены истории. Между ними нет связи. И когда позади уже целая жизнь, когда позади тысяч двадцать ночей, – не разобрать, в какую древнюю, незапамятную ночь ты провалился вглубь сна. У ночи нет будущего. Не все ночи одинаково черные: бывает, наше дневное «я» достаточно живо, чтобы торговаться с воспоминаниями. Такие сумерки – предмет для психоанализа: наше «я» всё еще там – бредет, волоча за собой людские драмы, весь груз несложившейся жизни. Но под ногами этой изувеченной жизни уже зияет бездна небытия, куда срываются некоторые ночные видения. Такие абсолютные сны возвращают нас в досубъектное состояние. Мы становимся неуловимы для самих себя, по частицам раздавая себя направо и налево. Сновидение рассеивает наше «я» на призраки разрозненных существ, забывших даже нашу тень. Слова «призрак» и «тень» всё еще слишком сильны, слишком привязаны к реальности. Они не дают нам достичь полного стирания бытия, тьмы бытия, растворенного в ночи. Метафизическая чувствительность поэта подводит нас к краю ночной бездны. Полю Валери казалось, что сны «создает какой-то другой спящий, будто в ночи перепутали того, кого нет»[254]. Уйти отсутствовать среди отсутствующих – вот оно, абсолютное бегство, полное отречение от власти бытия, распыление всех сущностей нашего «я». Так мы погружаемся в абсолютное сновидение.
Что можно спасти из этого краха бытия? Остались ли еще родники жизни на дне этой не-жизни? Сколько снов нужно познать – изнутри, не поверхностно – чтобы пробудить энергию прорывов? Если сон настолько глубоко нисходит в бездны бытия, можно ли вслед за психоаналитиками считать, что он сохраняет социальные значения? В ночном существовании есть пропасти, где мы добровольно хороним себя, где гаснет воля к жизни. В таких глубинах мы касаемся небытия, своего небытия. Существует ли иное небытие, кроме нашего сущностного небытия? Каждое ночное стирание ведет к небытию нашей сущности. В пределе абсолютные сновидения низвергают нас в стихию Небытия.
Жизнь возвращается, когда Небытие наполняется Водой. Наш сон становится глубже – мы спасены от онтологической драмы. Погружаясь в воды здорового сна, наше бытие обретает равновесие с умиротворенной вселенной. Однако можно ли считать, что пребывать в равновесии со вселенной – значит действительно быть? Не растворилось ли наше бытие в водах сна? Так или иначе, ступая в царство Ночи без прошлого, мы становимся существами без прошлого. В водах глубокого сна иногда случаются волнения, но не бывает течений. Нам снятся сны-остановки, а не сны-жизни. На один сон, который мы способны пересказать при свете дня, – бессчетное множество оборванных. Психоаналитик не работает на таких глубинах. Он полагает, что может заполнить пробелы, не обращая внимание на то, что черные дыры в
