Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

И опять, как в Первую мировую войну, я слышу разговоры о превосходстве противника в вооружении, об умении немцев воевать…

Один из раненых – молодой солдат с широким умным лицом, плотный, широкоплечий – очень уморительно рассказывал, как они драпали от немецкой мотоциклетной роты.

«Дан нам был приказ задержать противника на шоссе у местечка N. Окопались, лежим в траве, нас совсем не видно. Вдруг впереди нас поднялось огромное облако пыли, затем треск и дикий вой: “хах, хах, хах!” Прямо на нас мчалась немецкая мотоциклистская рота. Лежали мы в густой траве возле леска. Немецкие мотоциклисты одной рукой правят-рулят, а другой, прижав автомат к пузу, стреляют куда попало. Мы тоже открыли огонь. Вдруг позади нас загремели частые хлопки автоматного огня. “Окружили!” – завопил кто-то с диким матом, мы кинулись удирать по лесу вправо. Только потом мы поняли, что немцы стреляли разрывными пулями, которые, разрываясь, действительно сильно хлопали».

Впоследствии, уже будучи комиссаром партизанского отряда, я тоже испытал на себе такое «окружение».

Рассказ раненого солдата вызвал у меня чувство какой-то неприятной досады.

«Почему же у нас, – думал я, – мало автоматов? Ведь, кажется, ещё финская война научила нас уважать это оружие!»

И вот я в кабинете у комиссара окружного госпиталя, которого призван был заменить. Передо мной на стуле ещё довольно молодой мужчина лет 38–44 на вид, плотный, среднего роста, с чистым приветливым лицом, в звании политрука, то есть с одной шпалой в петлице. В Армию он пошёл добровольцем, и я почувствовал, что этот товарищ просто «смертельно» полюбил окружной госпиталь и прочно занял исходные позиции для борьбы со мной, присланным. Забегая вперёд, скажу, что так по его и вышло. Он остался «добровольцем» в Свердловске, я уехал с полевым госпиталем на фронт, в строевые части.

Посмотрев мои документы, он ничего не сказал, подумал немного и крикнул в открытую дверь соседней комнаты:

– Николай Александрович!

Из соседней комнаты к нам вышел мужчина лет под пятьдесят, суховатый, стройный, по-видимому, довольно крепкий. Тонкое, чистое, продолговатое лицо, нос с большой горбинкой. «Поповской породы», – почему-то подумал я и не ошибся. Николай Александрович Пономарёв, врач областной больницы, был действительно сыном священника, как я узнал потом.

– Николай Александрович, – обратился комиссар к вошедшему, – вот вам комиссар госпиталя, познакомьтесь.

– Начальник полевого госпиталя Пономарёв, – промолвил тот, подавая мне руку.

– Пичугин, – ответил я, пожав ему руку.

– Вы на какой были работе? – обратился ко мне Пономарёв.

– В должности заведующего отделом пропаганды и агитации, – ответил я.

– Хорошо, очень хорошо, – обрадовался Пономарёв, – следовательно, вы политическую работу знаете, а я ведь воспитатель никудышный.

Комиссар улыбнулся:

– Значит сошлись, пишите направление.

– Вот тебе, брат, и «комиссаром окружного госпиталя в Свердловск», – тихо промолвил я, когда писал под диктовку: «Пичугин Михаил Павлович направляется комиссаром восемьсот пятьдесят восьмого полевого инфекционного госпиталя…»

– Ну, – обратился я к Пономарёву, – пошли в госпиталь, где он у вас?

Пономарёв рассмеялся:

– Пока госпиталь – это я и вы. Нам с вами придётся заняться его формированием.

Я ничего не ответил, и мы вышли на улицу. Затем вскочили оба в трамвай и прибыли на улицу Щорса, недалеко от барахолки, в пустующее здание начальной школы, где и должен был формироваться госпиталь. Ночевал я один в пустой школе, в углу одной из комнат, на подстилке из сена, которое нашёл во дворе школы. Было тепло, и я не нуждался в одеяле, а прибыл я в Свердловск в одном костюме. На второй день к нам были прикомандированы начальник финчасти Белов из Невьянска и начальник материальной части Епифанов, член партии с 1919 года, начальник свердловской конторы «Главчерметсбыта», тоже добровольцы.

Впоследствии я встретил их приятеля Громова, комиссара в санитарном отделе округа, тоже добровольца. Меня удивляло, почему все эти «добровольцы» не пошли на фронт в строевые части? Только потом я убедился, что такие «добровольцы» именно этим своим «добровольством» занимали места несравненно более безопасные, чем те, кто шёл по мобилизации. Ведь по мобилизации непременно пошлют в отдельную часть на фронт.

Епифанов и оказался дрянь-человеком: пьяница, лгун, трус презренный, он причинил мне много вреда потом, при формировании полевого госпиталя.

Постепенно состав госпиталя увеличивался. Прибыли тринадцать шофёров и человек двадцать пять санитаров, затем три врача-женщины, медсёстры, фармацевты. Стали мы получать и машины, оборудование, обмундирование и всё необходимое.

Старшиной к нам был прислан Усольцев Пётр Павлович, парень хороший, непьющий, вежливый и спокойный, бывший председатель колхоза «Победа» Егоршинского района. Усольцев был членом ВКП(б).

Из санитаров выделялся некто Иван Малов. По-видимому, фамилия Малов ему была дана в насмешку. Он был почти два метра ростом, по профессии шахтёр с Егоршинских копей. Как и большинство егоршинских шахтёров, Малов был горьким пьяницей. Для меня началась постоянная мука со всеми этими шофёрами, санитарами: они пьянствовали, уходили в город, не спрашивая ни меня, ни начальника госпиталя.

Я не был кадровым военным Красной Армии, не считая моего кратковременного пребывания в ней ещё в 1918 году под Псковом. Тогда я и получил звание батальонного комиссара, что равнозначно майору. Но все мои шофёры и санитары оказались бывшими кадровыми красноармейцами. Знали, что такое воинский устав и дисциплина. Однако в сравнении со старой армией, в которой я служил почти четыре года, эта дисциплина казалась для меня какой-то фальшивой, наигранной. Беспрекословного подчинения и выполнения приказаний не было. За положенным ответом «Есть», «Слушаю» и т. д. обязательно шли дополнительные разговоры, пререкания – «отрыжки митингования».

«Нет! – думал я. – С такой дисциплиной мы не победим немцев».

По старой привычке я иногда громко перебивал рассуждающего: «Не разговаривать, повтори приказания» – и нередко давал мата.

Однажды Малов явился ко мне сильно выпившим и привёл с собой какого-то молодого человека лет 25–28. Молодой человек был почти трезвый.

– Вот, товарищ комиссар! – заплетающимся языком начал Малов. – Я привёл к вам самого настоящего шпиона.

– Почему ты думаешь, что это шпион? – молвил я.

– Я, товарищ комиссар, хоть и пьян, но сразу вижу шпиона. Вместе мы с ним сначала пиво пили в «американке», а потом он начал меня спрашивать, где я живу, что я делаю.

– Дальше что было? – перебил я Малова.

– Дальше я повёл его к вам: пусть, мол, комиссар разберётся.

– Где работаешь? – быстро спросил я у «шпиона».

– На заводе «Уралобувь».

– Какой цех?

– Седьмой, товарищ комиссар.

Я позвонил – мне ответили, что такой рабочий у них действительно работает и работает хорошо.

– Можешь пойти, – сказал я рабочему, сердито глянув на сконфуженного Малова.

Следующий день у меня целиком ушёл на то, чтобы пристроить Малова на гауптвахту на