Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

Повесть о великой войне

Здесь до сих пор не затянулись раны,

Где ни копни – звенит металл войны.

Но тает снег, и веет духом пряным,

Подснежники бесхитростно вольны.

Они прозрачной синевой укрыли

Все раны вздыбленной войной земли,

Что столь обильно кровью оросили,

Где уступить ни пяди не могли.

Природа чистою слезой омыла

Окопы, доты, что у той черты,

На братские могилы положила

Весенние и нежные цветы.

И. Пичугина

Начало Великой Отечественной войны. Призыв в армию

Великая Отечественная война застала меня на работе в Ирбитском районном комитете ВКП(б) в должности заведующего отделом пропаганды и агитации. В близкую возможность нападения на нашу страну фашистской Германии мы не верили. Не давала повода верить в эту возможность и советская пресса, партийные директивы, лекционная пропаганда. Мне лично казалось, что мы, то есть СССР, занимаем выгодное нейтральное положение. Я был иногда в душе не прочь и позлорадствовать над судьбой несчастных, как мне тогда казалось, Англии и Франции.

«Вы отвергли наше предложение дать коллективный отпор агрессору, – мысленно обращался я к правящим кругам Франции и Англии. – Вы проводили политику невмешательства и попустительства агрессору. Ну и пожинайте плоды вашей двурушнической политики».

В лекциях о международном положении тогда сверх меры выпячивалась наша военная и экономическая мощь, наше превосходство над фашистской Германией в военном отношении. Это мне не нравилось. Я был участником Первой мировой войны и видел, что из себя представляет немецкая военная машина.

Учитывая уроки Первой мировой войны, я удивлялся нашему спокойствию и беззаботности, нашему лёгкому отношению к весьма солидным вооружённым силам фашистской Германии. Это лёгкое отношение к противнику я видел и наблюдал также и со стороны офицеров Советской армии, в том числе и своего младшего брата Ивана, который тогда был в звании майора. Мне казалось, что теперь, как никогда, Германия – это опасный враг.

21 июня 1941 года к нам прибыл лектор обкома ВКП(б) – фамилию его не помню – с лекцией о международном положении. На этот раз произошёл наш с ним последний разговор о взглядах лектора на международное положение СССР.

– Как вы думаете, – обратился я к лектору, – не нарушат ли немцы договор о ненападении? Не обрушат они на нас всю машину войны?

– Что вы, разве это можно! Гитлер не будет воевать с нами, пока не покончит с Англией.

– Но а когда покончит? – говорил я.

– О, тогда мы грянем и, как буря, сметём все фашистские и империалистические силы Европы. Силы наших врагов тают, а наши силы возрастают!

«Твоими бы устами да мёд пить», – подумал я.

Утром 22 июня бедный лектор, услышав в гостинице по радио голос В. М. Молотова о нападении на нашу страну фашистской Германии, «как буря», ринулся обратно в Свердловск, не заходя в райком ВКП (б).

Все последующие сутки, затем ещё сутки в райкоме никто не ложился спать, «бодрствовали», как будто от того что-либо менялось в общей обстановке. Мне всё же казалась смешной эта наивная бдительность. Я отчётливо понимал, что война будет длительной, а не сутки или двое, как думали мои молодые коллеги.

5 августа 1941 года меня вызвал к себе первый секретарь райкома А. Паршуков. Произошёл короткий разговор.

– Михаил Павлович! Уральский военный округ требует дать им от нашего района одного товарища в звании батальонного комиссара. Помимо тебя, нет никого в районе в таком звании. Что ты думаешь?

Я ответил, что моя жизнь принадлежит Родине. Куда меня необходимо послать, туда я и готов отправиться.

Паршуков рассмеялся:

– Михаил Павлович, дорогой мой! Да тебя совсем никто не думает посылать на фронт, какой уж из тебя солдат – сорок восемь лет, больное сердце. Нет-нет, тут совсем другое имеется в виду. По секрету сообщу тебе, что тебя хотят использовать комиссаром окружного госпиталя в Свердловске. Сам я был комиссаром госпиталя в финскую войну. Работа очень интересная, условия хорошие, приличный оклад, и я потому не задерживаю твою кандидатуру, что считаю сделать тебе лучше. С работой, я уверен, ты справишься вполне. Ну как, согласен?

– Лучше бы послали меня на фронт, – возражал я, – не люблю я тыл, всегда как-то презирали тыловиков в Первую мировую войну.

Паршуков улыбнулся:

– Да ты, брат, всё ещё храбришься. Но нет, пусть молодёжь пока повоюет. А старики уж потом пойдут на фронт, в крайнем случае. Так, решено?

– Ладно, – промолвил я, – пусть используют где лучше для дела.

Комиссий медицинских я никаких не стал проходить. Но в моих военных документах значился миокардит первой степени – значит, ограниченно годен.

Года два до того меня тщательно осматривал лучший врач Ирбитской больницы Зубов. Говорил: «Э, батенька мой, из вас никакого солдата больше не выйдет, сердце слабо работает… Спокойствие, меньше работать, не курить, не пить и, главное, режим!»

Да-а… Впоследствии, в 1943–1944 годах, будучи партизаном, я делал переходы в летнюю ночь по пятьдесят – шестьдесят километров, до десяти километров в час, то есть бегом всю ночь. И почти каждый раз на бегу вот этот разговор с врачом Зубовым приходил мне на память.

Дома мой призыв в армию встретили очень спокойно. Все были уверены, что я буду служить в городе Свердловске, прилично получать, опасности никакой. Младший сын мой Вовка, которому было семь лет, смотрел на меня с некоторым презрением: «Какой, мол, ты вояка в тылу-то, и пистолета никто тебе не даст повесить сбоку».

Мы имели корову, а косить в семье, кроме меня, никто не умел. А теперь стало и некому.

Жена просила всё же поучить её косить. На второй день я взял её с собой на луга, учил, как косить, точить косу, да вряд ли чему научил.

Вечером меня проводили на вокзал, и я уехал в Свердловск, совершенно не думая о том, какая тяжёлая военная страда мне предстоит в будущем.

Комиссар полевого госпиталя

Я спокойно спал в вагоне почти до самого Свердловска. От военкомата я имел направление прибыть в распоряжение специального отдела Уральского военного округа.

Из штаба меня направили к комиссару окружного госпиталя, которого, по призыву, я должен был заменить. Комната комиссара помещалась в здании окружного госпиталя.

День был ясный, тёплый. Раненые, которые могли ходить, все вышли на балконы, многие гуляли в саду возле госпиталя, везде были разговоры, смех, шутки. На лицах раненых сияли радости жизни, выздоровления. О том, что их снова пошлют на фронт, мало