Бывший - все сложно - Ольга Тимофеева
Водитель еще включает сирену и мы мчимся по объездной дороге , где никто не видит.
Мужчины в кабине заходятся от смеха.
– Ну все, Борян, тебя теперь самого в розыск подадут, – хлопает по плечу Никита.
– Я просто как в мультике! – Борька гордо поправляет повязку на плече и сияет.
– Борис! Мы так договаривались? Что ты будешь делать все, что я скажу?
– Мам, но я же не в забор полез, – невинно хлопает ресницами сын. – Просто в рацию сказал!
– А ты подумал, мама испугается или нет?
– Так Никита сказал, что можно.
Ник снова смотрит на сына, но уже с чуть более серьезным видом.
– Повторяем, Борь. Сначала спроси себя: "Если бы мама это услышала, ей стало бы спокойно?" Если ответ – "да" – вперед. Если нет – ищи другой способ.
– Мам, а я точно могу стать пожарным? Даже если у меня ключица была сломана?
– Конечно можешь, – отвечает за меня Ренат. – Тут главное, чтобы было большое и доброе сердце. А кости срастаются.
– Двадцать минут едем, а будто уже смену отработал, – смеется молодой водитель.
Добро пожаловать в мою жизнь.
Водитель выключает сирену и мы спокойно возвращаемся в черту города.
– Эх, я бы еще что-то сломал, чтобы еще раз вот так по ночи покатать…
Ну, Боря…
– Давай так договоримся, – наклоняется к нему Ник. – Ты ничего не ломаешь, а я как-нибудь лучше возьму тебя на пожар настоящий.
– Да?
– Да. Но только если будешь цел и без бинтов.
– Класс!
– А меня никто не хочет спросить, испугаюсь я или нет?
Глава 7. Сложно. У каждого давно своя жизнь
Естественно, я категорически против пожаров. Потому что потом насмотрится и будет мне дома показывать, как он тушит.
На улице уже полумрак, в салоне машины еще темнее. Натягиваю на себя побольше его куртку, чтобы не замерзнуть.
В сумке тихо вибрирует телефон. Заглядываю.
Олег.
Я могу, конечно, ответить. Но это надо будет объяснять, куда я еду, с кем, почему, как вообще я на это согласилась после всего.
А я устала и не хочу говорить.
Их голоса – из одного прошлого. Два друга. Два совершенно разных выбора. Один бросил. Второй подобрал.
А между ними – я. И мой сын.
Убираю телефон назад в сумку. Молча еду. Боря все терроризирует Рената и Никиту, высправшивая по машину. Как будто себе такую присматривает, ей Богу.
Сворачиваем наконец в наш квартал. Скоро будем дома. Как теперь с этим терминатором жить? Ни покупать, ни переодеть толком.
Теперь еще у кого-то раздается звонок в машине.
– Да, – отвечает Никита. – Привет, Маш.
У него нет ни братьев, ни сестер, мамы, отца, никого, значит…
Мне все равно.
– Да, взял. Завтра со смены поеду, заеду, распишусь.
Но я прям замираю вся, впитывая каждое слово. Как будто жизненно важно знать хоть чуть-чуть больше о его жизни. Потому что пока вопросов больше, чем ответов.
– Не надо сантехника, я гляну у тебя кран сам. Ты утром будешь дома? Хорошо. Все, целую. Давай.
Я молчу. Даже дышать стараюсь тише. Кто такая Маша – мне все равно. Не мое дело. У него теперь своя жизнь, быт, капающий кран, Санька какой-то. И он ее целует.
А все равно царапает.
Не потому что ревную. А потому что я до сих пор не понимаю, что случилось между нами. Почему он просто исчез. Почему так просто похоронил и меня, и сына, и себя.
Украдкой смотрю на Никиту. На короткую стрижку. Ежик на затылке, по которому любила водить кончиками пальцев. На знакомую линию шеи. Она стала массивней, накачанней.
Внутри снова нарастает этот бессовестный, подлый вулкан. Из обиды, злости, тоски. Хочется вывалить все это на него.
Будь мы где-то наедине. И подальше от посторонних.
Но при сыне не могу.
Машина останавливается прямо у подъезда. Я торопливо снимаю куртку Никиты, неуклюже пытаюсь выбраться сама, но он уже открывает мне дверь.
– Давай помогу, – протягивает руки.
– Я сама, – берусь за поручни и ставлю ногу на ступеньку.
Но ему будто все равно.
Тут же уверенно, почти властно перехватывает меня за талию и тянет вниз. Плавно опускает вниз, будто я ничего не вешу.
Приземляюсь совсем близко, слишком близко. Носок туфель едва касается асфальта. Я по инерции чуть подаюсь вперед, и в моменте щекой касаюсь его грубой, колючей и одновременно теплой щетины.
Вдыхаю запах дыма и ментола. И улавливаю едва заметный, но такой болезненно знакомый аромат. Все то, что я старалась забыть.
И эти руки. Которые уже обнимают не меня.
Сердце громко разбивается в лохмотья где-то под ребрами.
Застываем одновременно на доли секунды, лица оказываются в паре сантиметров друг от друга.
И я резко отстраняюсь.
Смущенно поправляю волосы. Щеки горят.
На лице у него как маска, не понять, чем дышит, что думает, что чувствует.
– Спасибо, дальше я справлюсь сама.
Уворачиваюсь.
– Конечно, – откашливается хрипло.
Только Борька, которого уже высадил водитель, не замечает нашего напряжения.
– Спасибо, что подвезли, – улыбаюсь водителю. – До свидания.
– Эй, стальное плечо, – смеется Ренат, – поправляйся.
– Борь, давай, – присаживается к нему Никита. – Помни, про родителей.
Он кивает.
– Про каких родителей?
– Маму и папу.
– А…
– Все, нам пора, – перебиваю Борьку, и так наговорил уже сегодня. – Пока, – быстро киваю Никите.
Забираю Борю и идем домой. Когда поднимаемся к себе, пока заходим в квартиру, Боря к окну, чтобы проводить и помахать, но красная машина уже уехала.
Переодеваю сына, он сам включает передачу про перелом ключицы. Звоню Олегу.
– Где пропала?
– Мы были в травмпункте.
– Зачем?
– Боря сломал ключицу.
– Твою…
– Пока посидели в очереди, пока рентген, перевязка…
– Очередь? А чего мне не позвонила? Я бы договорился.
– Я… не подумала. Разволновалась.
– Кир…
– Ну, извини.
– Как он?
– Как робот. Перевязали, стянули его, сказали так ходить.
– Ясно. Ну, этим должно было закончиться когда-то!
– Это случайно.
– А что у него не случайно, Кир? Говоришь-говоришь! Я подойду завтра к врачу, спрошу, можно ли показать.
– Ты про психиатра?
– Это
