Лесовички. По следам Голубой цапли - Татьяна Смирнова
А вот если след с загогулинами – пляши, лесовичка, попался тебе самый большой человеческий простофиля. Загогулины означают, что человек твой почти что босоногий, ведь обулся он в шлёпанцы, выставил напоказ голые пятки, – коли́ его ветками, вгрызайся в него зубами, гони его, гони из твоего леса. А лучше – пусть захлебнётся в трясине.
Тоша обнюхала след, потыкала его пальцем. Загогулина цеплялась за загогулину, они поднимались вверх, будто виноградные грозди. Только пахло не виноградом, а резиной и грязными человечьими ногами. Тоша скривилась, но тут же воспряла духом: по такому запаху она его быстро найдёт, никуда ему не скрыться. Найдёт – и уничтожит. А потом приведёт Громыху, покажет ей белые пятки, торчащие из болота, – и Громыхе останется только дивиться. Как же это так Тоше удалось, ведь она ещё такая юная (а уже такая способная! Даром что не дослушала до конца ни одного Громыхиного урока). И тогда Тоше не придётся больше ходить в школу, ведь главный лесовичкин экзамен – погубить человека. А если Тоша погубит его прямо сейчас, то чему же ей ещё останется учиться? Никто больше не сможет поспорить с тем, что в школе нет никакого смысла. Даже мама. Это сколько же у Тоши освободится времени! Она наконец-то сможет изучить все надписи на приграничных камнях, доесть всё варенье из маминых запасов и даже дособирать конструктор из желудёвых шапочек.
Тоша осмотрелась. Если увидела один след – значит, недалеко и до другого (не больше двадцати лесовичкиных шагов). След и правда был рядом: выглядывал из-за пня. Тоша зачерпнула ладошкой немного грязи, потёрла щёки. «Маскировка», – сказала она себе. Против человека выстоит тот, кто не пренебрегает мелочами. Щёки у лесовичек и без того были приятного оттенка весеннего мха, однако от улыбок они начинали светиться – и запросто могли выдать неопытную лесовичку.
След за следом, от пня к деревцу, от деревца к кустарничку, от кустарничка к высохшей шишке. Тоша двигалась мелкими перебежками, втягивала носом воздух, прислушивалась: не шуршат ли шлёпанцы по сосновым иголкам? Не издаёт ли она сама неосторожных звуков? Но всё вокруг было спокойно: лес умиротворяюще гудел.
Человечьи следы были огромными – значит, и человек ожидается немаленький, уж точно больше тетерева и даже лисицы. Может быть, как целый медведь.
Тоша шёпотом проговаривала план. Бросить шишку ему под пятки, чтобы зашатался. Запустить камушком, чтобы не устоял. Зашипеть, подманить змею, чтобы проползла у человека по ногам, чтобы тот задёргался и испугался, побежал куда глаза глядят, – а тут уже Тоша его прямиком к болоту и выведет. Был человек – и нет человека. И поделом.
Кляква однажды спросила Громыху:
– Почему мы не любим людей?
Кляква была необразованная и дремучая, поэтому и задавала глупые вопросы. Громыха опешила даже и не сразу нашлась с ответом. Да и все, кто был тогда на полянке, замолчали и уставились на Клякву с осуждением. Как можно было этого не понимать?
Людей надо было губить, и рассуждать тут было не о чем. Если ты не уничтожишь человека – не сомневайся, уж он тебя не пощадит. Придёт в твой лес, разожжёт костры, спалит траву, передавит сотни муравьёв и несчастных жужелиц, и хорошо, если не заметит тебя. А если заметит, то непременно схватит своими огромными мерзкими ручищами и начнёт то сжимать, то подкидывать вверх и приговаривать: «Ой, какая пушистая кочка. Ой, какой на ней мягкий мох!» А уж если – упаси солнце! – услышишь «Давай играть в футбол», то, считай, живой из этой передряги тебе не выбраться. Сколько так погибло неопытных лесовичек в былые времена! Только потом они научились уворачиваться и прятаться.
Нет, человек был злом, злом абсолютным. Не было в нём ничего хорошего: у него не росло ни хвоста, ни зелёной шёрстки. Руки у человека были длинные, до самых колен, с острыми когтями, а изо рта валил дым. Дыхание человека было зловонным, а голос скрежещущим: в детстве Тоша боялась его до смерти. Хорошо, что теперь она выросла, и пришла пора бояться человеку.
Тоша почуяла его сразу. Ни с чем было не перепутать этот запах: шумной дороги и ревущих машин, чего-то солёного и острого, скворчащего на сковородке, мяты – не нежной лесной, а противно-сладкой.
Человек сидел на поваленной сосне спиной к Тоше. Спина у него была длинная, ярко-рыжая – Тоше с непривычки резануло по глазам. А волосы лохматые, как сорочье гнездо или охапка сухого мха. И тоже рыжие-рыжие. Как будто он весь искупался в морковном отваре.
Тоша застыла. Она вдруг почувствовала, как похолодело под коленками, а сердце забухало в груди. Всё-таки волнительное это дело – охота на человека. Даже ладошки вспотели.
Человек издавал странные звуки. Тоша прислушалась, но так и не смогла разобрать, то ли он икал, то ли пришепётывал, то ли смеялся. «Пктп, – говорил он и дёргал головой, – прктх, чвырлчгх». В школе всех лесовичек учили человеческому наречию, но этот язык оказался Тоше незнаком. Он раздражал слух и звучал чуждо посреди леса – таким же нелепым чужаком был и весь человек.
Тоша на пробу бросилась шишкой. Шишка ударила по дереву, но человек как будто не заметил, не вздрогнул даже. И чего это он такой бесстрашный?
Тоша подошла ближе. Было очень неудобно, что человек сидел, а не стоял, – так его с ног не собьёшь. Но что поделать, приходилось работать с тем, что имеешь. Тоша выбрала шишку покрупнее, запустила снова, но человек опять не пошевелился. Тоша хрустнула веткой, постучала камушком, ухнула, как сова, рыкнула, как медведь, – человеку всё было нипочём. Он продолжал трясти головой и кряхтеть. Как же он её бесил!
Что ж, решила Тоша, когда подобралась уже к самой сосне, пора задействовать змею. Змеи в лесу водились в достаточном количестве, только вот днём они предпочитали выползать на солнышко и греться, а не прятаться в чащах. Впрочем, если хорошенько позвать, может, кто-нибудь и откликнется.
Тоша
