Молот Пограничья. Книга VI - Валерий Пылаев
Правильно. Парень бы все равно не успел.
— Отлично. — Годунов навис надо мной, занося оба топора одновременно. Прорези шлема полхнули магическим огнем, а зубастая морда оскалилась, будто живая. — Убил отца — а теперь прикончу и сына!
Мир остановился.
Искры повисли в воздухе — оранжевые, неподвижные, будто светляки, приколотые к полотну полумрака. Пуля — кто-то все-таки выстрелил — неторопливо ползла через двор, медленно вращаясь и оставляя за собой крохтные горячие искры. Дым от пожаров застыл рваными лохмотьями, скрывая лица гридней у стен — раскрытые рты, и побелевшие от ужаса глаза.
Перстень, подаренный императором, сработал даже под броней Святогора. Даруя мгновения — а вместе с ними и жизнь.
Я уперся стальными ладонями и попытался подняться, но тело не слушалось. Жив-камень едва теплился в груди, в глазах плыло — я будто сквозь туман видел, как топоры Годунова опускаются к моей спине. Медленно, неуклюже, но увернуться я все равно не мог — не хватало мощности.
— Вырубай лишнее, железяка, — прохрипел я. — Всю энергию — в движители!
Не знаю, делал ли так кто из Костровых. Но Святогор послушал — и разом отключил три четверти своих магических умений. Черный с золотым волот и двор вокруг померкли, сжавшись до двух узких прорезей в шлеме. Ни обзора, ни подсветки, ни чутья — только слепая мертвая броня вокруг.
Зато металлическое тело снова меня слушалось.
Я перекатился в сторону, уходя от удара — тяжело, со скрежетом, и топоры со звоном врезались в камень. Святогор поднялся на одно колено, и стальная рука скользнула по бедру — туда, где на броне висели ножны. Я не видел ничего, но и не нуждался в зрении — чего сложного в том, чтобы найти на ощупь собственную ногу?
Металлические пальцы стиснули рукоять. Тоже огромную, втрое длиннее, чем раньше — как раз под ладонь волота. Разлучник вспыхнул, забирая остатки маны отовсюду, где мог дотянуться. Из жив-камня, из Основы, из самого воздуха — первородное пламя засияло на лезвии, и даже сквозь узкие прорези шлема я увидел его свет. Для волота фамильный клинок был не больше кинжала, но так даже лучше — удобнее орудовать в ближнем бою, когда между тобой и врагом не осталось ничего, кроме брони.
Я не видел Годунова, зато собственное тело чувствовал как надо — и не промахнулся.
Клинок Разлучника со скрежетом скользнул по вороненой стали, нащупывая слабое место — щель, трещину, стык между пластинами — что угодно. И когда оно, наконец, нашлось — с сердитым воем ушел под доспех волота по самую рукоять.
Годунов взревел, будто сирена. От низкого и хриплого крика броня Святогора вздрогнула, как колокол, и сама зазвенела, резонируя — но послушно повторила движение. Я провел рукой вверх, вспарывая металл и плоть, и Разлучник не выдержал. Лезвие разошлось осколками в чужом теле, и в ладони осталась только рукоять.
Но я уже не нуждался в мече. Огромные пальцы Святогора отогнули вспоротую сталь, как жестянку, нырнули под броню, нащупали что-то мягкое и податливое.
И потащили. Раздался хруст, потом вопль, оборвавшийся хрипом — и все стихло.
Маны не осталось. Святогор тянул ее прямо из Основы, будто пил кровь, но я все же сумел встать на ноги. И выпрямился, поднимая над собой изуродованное и обмякшее тело.
— Вот ваш князь! И так будет с каждым, кто посмеет пойти против меня. — проревел я.
И швырнул на камни двора то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.
Когда эхо от моего голоса затихло, со всех сторон навалилась тишина. Такая, что я и на мгновение решил, что умер, — но сердце стучало. Быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в металле вокруг. Под броней было душно, как в бане. Пот заливал глаза, и я понял, что сейчас просто-напросто задохнусь.
Святогор поднял руки. Медленно, со скрежетом — на каждую будто подвесили по наковальне. Пальцы скользнули по шлему, нащупали крепление. Просто оторвали — возиться с механизмом уже не осталось сил.
И в разгоряченное лицо ударил воздух. Влажный, морозный, горький от дыма и пахнущий гарью и каменной крошкой. После душного нутра волота он казался сладким и чуть терпким, как мед, который бабушка добавляла в чай. Я вдохнул — глубоко, полной грудью — и мир вокруг снова обрел цвет и объем.
Двор. Огонь на крышах гридницы, который уже никто не тушил. Тела — своих и чужих — у стен и в проеме ворот. Волот Годунова стоял неподвижно — мертвая гора металла с дырой в груди, из которой еще капала кровь. Рядом — Тринадцатый, уже без шлема, Сокол глядел на меня сверху вниз с таким выражением, будто очень хотел сказать что-нибудь ехидное, но впервые в жизни не мог подобрать слов.
За его спиной уже вели пленных гридней, а чуть дальше Василий с Рамилем тащили Зубова. Его сиятельство Константин Николаевич даже не шел — волочился по заснеженным камням, как тряпичная кукла. То ли не держали ноги, то ли не считал нужным напрягаться — раз уж все равно попался.
— Что будешь с ним делать? — Дядя подошел, вытирая лезвие секиры о чей-то брошенный плащ. И хищно оскалился. — Повесишь?
— С превеликим удовольствием вздернул бы его прямо вот там — чтобы все видели. — Я указал взглядом на остатки башенки над гридницей. — Но лучше пусть расскажет государю о планах, которые они вынашивали с Годуновым. Рано или поздно будет суд, и тогда его сиятельство Константин Николаевич непременно запоет, как соловей.
Дядя не ответил — наверняка уже погрузился в размышления о делах грядущих. Занять село, добить остатки годуновской гвардии, выпотрошить закрома и сейфы. Потом — навести порядок, выставить дозоры, перевязать раненых — работы хватит на пару дней.
Но это потом. А сейчас я просто стоял, дышал и смотрел.
Кто-то курил, присев на камни у стены. Кто-то бинтовал плечо товарищу, ругаясь вполголоса — обычная суета после боя, которая достается победителям. У ворот мелькнула огромная косматая фигура. Горчаков опирался на плечи гридней — но шел.
Начинало светать.
— Ну и ночка. — Аскольд вытер пот со лба рукавом. — Сейчас бы медовухи…
— Медовуху? В пятнадцать лет? Осуждаю. Решительно осуждаю! — Я строго посмотрел на парня сверху вниз. И,
