Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн
Оглядываясь теперь назад, на все эти события, сопровождавшие отречение императора, я думаю, что только однажды, и именно в конце сентября, был еще надлежащий момент, когда отречение имело бы смысл. Это было тогда, когда кайзер и народ были захвачены врасплох внезапной военной катастрофой и требованием Верховного командования о немедленном предложении перемирия. Внезапное открытие всей правды произвело до того потрясающее впечатление, что народ понял бы тогда желание кайзера взять на себя всю ответственность и пожертвовать собой. Такое отречение носило бы действительно добровольный характер, и оно не ослабило бы монархии. В октябре у короны был отнят постепенно целый ряд существенных ее прав. Даже Верховное командование согласилось на то, чтобы в середине октября у императора – верховного вождя армии – было отнято во время войны начальствование армией. Отречение было только последним звеном в этой цепи, и оно тем настойчивее требовалось, чем более на нем настаивала агитация в неприятельских странах. Если бы оно последовало тогда под влиянием этой пропаганды, то оно с головой выдало бы монархию абсолютизму парламента и масс – и все же не задержало бы конца.
Или неужели кто-нибудь еще думает, что можно было бы предупредить падение всех германских династий, если бы кайзер отрекся в первые дни ноября или еще утром 9 ноября? Революция была направлена не против личности кайзера, а против монархии.
Уже много месяцев до того почва под монархией была подкопана, и враги ее ожидали только удобного момента. И момент этот пришел тогда, когда доверие народа к Гинденбургу и Людендорфу было тяжело поколеблено сознанием того, что война проиграна. Народ сразу как-то сломился. Сломились массы и стали восприимчивыми к революционному перевороту. Сломилась буржуазия, которая апатично уже стала относиться к событиям. Воля к войне и сопротивлению оказалась парализованной, и все как-то поверили в возможность достигнуть лучшего мира, устранив императора.
Поразительно, как легко и без всякого сопротивления совершилась революция! Достаточно было нескольких часов, чтобы смести с их тронов старинные династии и их правительства. Без боя и без пролития крови произошел переворот – свидетельство того, как основательно он был подготовлен, – отчасти движущими силами нашей несчастной судьбы, отчасти – планомерной работой и рассчитанными действиями революционеров.
Кайзер понимал, что требуемое от него отречение будет означать начало хаоса. Он понимал, что для тяжелого времени, которое нам придется пережить, необходимо, прежде всего, одно: сохранение авторитета и боеспособности армии, дабы мы могли оказать сопротивление, если неприятель нам будет навязывать позорный и уничтожающий нас мир. Разве он был неправ? Германский народ получил самые широкие демократические права. В момент величайшей опасности нельзя было обойтись без старого авторитета, и позорное перемирие Верховное командование принуждено было подписать не потому, что мы были уже тогда безоружны, но потому, что фронт не мог продолжать бороться, имея в тылу у себя революцию.
Всю вину за наши несчастья народ возложил на голову своего старого императора. В качестве сына, никогда не бывшего слепым поклонником своего отца, я вынужден здесь требовать справедливости в этом суде над ним. Вот уже три года, как на него сыплются всяческие обвинения и клевета. Что только ни приписывается ему – и не только партиями, входящими в состав нынешнего правительства, которое всякую свою неудачу все еще относит на счет старого режима и в особенности кайзера, и не только героями крайней левой, – но и справа. Все это исторически и по-человечески понятно, но это несправедливо. И мой отец также был человек, и он также сломился. Разве и более сильные, чем он, не переживали в эту войну своих часов слабости?
Чего только не пришлось испытать в этой войне этому столь поддающемуся чужим влияниям и мирнейшему из всех государей! Последний год войны только и приносил, что одно разочарование за другим. Последние месяцы были какой-то сплошной цепью печальнейших вестей, и в последние дни и часы все вокруг него сразу рушилось. Он принял твердое решение пойти по пути долга и либо победить, либо пасть на этом пути. При этом он опирался на Верховное командование, которое вплоть до 6 ноября еще решительно отстаивало его всей силой своего авторитета. И вот в решительный час, когда народ, войско в стране и флот его покинули, ему отказал в помощи также и тот человек, который как для него, так и для всего народа обладал наибольшим авторитетом и которому также и он – император – подчинился.
Разве удивительно, что мой отец верил этому человеку и своим ответственным советчикам больше, чем мне и начальнику моего штаба? Разве удивительно, что в том состоянии крайнего волнения и напряжения, в котором он находился, он, неохотно и сопротивляясь, в конце концов, уступил всеобщим настояниям, так как его великий фельдмаршал со своей стороны употребил для этого все меры? Разве не понятно само собой, что его страшила кровавая борьба на два фронта, к тому же борьба, на которую, по отзыву генерал-фельдмаршала, немецкая армия морально была уже неспособна? Какие громадные трудности заключались уже в одном том обстоятельстве, что неприятельские державы были готовы вступить в переговоры о перемирии только с так называемым народным правительством! Несомненно, в случае конфликта неприятель поставил бы условием продолжения переговоров о перемирии и мире выдачу кайзера. Неужели мой отец должен был поставить армию и страну перед ужасной перспективой такого раскола?
Так он подчинился судьбе и решил пожертвовать собой, не желая ввергнуть свой храбрый и исстрадавшийся народ и войско в гражданскую войну. И вполне логично, что, отказавшись от борьбы с революцией, он удалился за границу.
Я требую только справедливости в суждениях и человеческого отношения к кайзеру. И все же я боюсь, что мне не удастся убедить врагов: тех врагов, которые теперь бросают в него каменьями за то, что он уехал в Голландию, и которые точно так же побили бы его каменьями, если бы после своего отречения он вместе с армией вернулся назад в Германию. Но я надеюсь, что мне удастся своими словами вызвать больше понимания к моему отцу у тех национально настроенных немцев, которые, оглядываясь на прошлое, имеют мужество, бия себя в грудь, сказать: кто чувствует себя без вины!
Май 1921 г.
Рано утром
