Молот Пограничья. Книга VI - Валерий Пылаев
Похоже, Годунов кое-что смыслил в военном деле. Готовясь к маршу на Гатчину, он все же подумал и об обороне — поставил укрепления не только на окраинах, но и в самом селе. Если не у каждой избы, то уж точно на перекрестках дорог, ведущих к детинцу. Местных гридней застали врасплох — однако сдаваться они явно не спешили
— Друцких прижали! — крикнул я, и голос Святогора прокатился над крышами. — Надо бы помочь их сиятельствам!
— Непременно поможем! — отозвался Горчаков откуда-то справа. Голос загудел из-под нагрудных пластин Руевита — глухо, мощно, как из бочки. — За мной!
Я тоже не отставал — рванул на шум напрямик. Свалил забор, прогрохотал броней через сад и на полном ходу вломился стену ветхого сарая. Раздался треск, и во все стороны полетели щепки, пыль и перья. Обломки досок глухо стучали по броне, вокруг с воплями метались куры, и только петух, похоже, нисколько не испугался. Он расправил крылья, разом став втрое больше, и с громким боевым кличем бросился на Святогора, явно намереваясь как следует клюнуть его куда-нибудь чуть ниже колена.
Но не успел — Аскольд, как и положено настоящему оруженосцу, считал своим долгом защищать меня от любой, даже столько незначительной угрозы.
— А ну кыш! — рявкнул он, бросаясь вперед. — Пошел вон отсюда!
От пинка армейского ботинка петух отлетел, как футбольный мяч, и с недовольным кудахтаньем взмыл под крышу курятника — а я уже шагал вперед.
Прямо сквозь чьи-то сени. Святогор вывалился из дома на улицу, по пути раскрошив крыльцо, и по броне тут же застучали пули. Аскольд первым заметил угрозу. Швырнул заклинание, и ледяная вспышка озарила фигуры, бегущие откуда-то со стороны дороги на Гатчину. То ли подкрепление к перекрестку, то ли дозорные, поднятые по тревоге. Человек десять, может, чуть больше — они имели глупость выйти на открытое место.
И тут же поплатились.
Я перебросил клинок в левую руку, нащупал гашетку, и картечница затрещала, выплевывая гильзы. Трое или четверо упали сразу, остальные бросились в стороны — но уйти не успели. Чары Святогора заботливо подсветили силуэты, превращая их в бегущие мишени. Магия видела даже тех, кто прятался за заборами и сараями — не хуже тепловизора, до которого местным технологиям оставалось еще полвека. Алые контуры метались среди построек, и каждый раз, когда один из них замирал на мгновение, я давил на гашетку.
Несколько секунд — и улица опустела. Кто-то лежал на снегу, кто-то успел убраться, и лишь дымок от последней очереди таял в морозном воздухе. Здесь сражаться было уже не с кем — только вдалеке, над темными крышами домов в центре Елизаветино, возвышался детинец. И на его башне, подсвеченной отблесками то ли прожектора, то ли пожара, трепыхалось знамя — уже не зубовское. Его сиятельство Федор Борисович явно не стеснялся заявить, кто тут на самом деле хозяин: сине-желтое полотнище сменилось на продольное двухцветное, с той самой птичьей лапой.
И отсюда почему-то казалось, что годуновская курица держит свою саблю уже не так уверенно, как раньше.
Но туда еще предстояло добраться. А пока — разве что слегка подсветить будущую цель.
Пушка из пасти Пальцекрыла взвыла, набирая мощность. Жив-камень в груди Святогора отозвался глухим гулом, и я почувствовал, как энергия хлынула по металлическому плечу. Первый заряд ушел чуть выше — немудрено с такого расстояния — зато второй угодил прямиком в башенку, и верхушка кладки с грохотом разлетелась каменными брызгами. Знамя с птичьей лапой покосилось, повиснув на обломке древка, полыхнуло и в детинце вдруг стало куда светлее, чем полагается в такую ночь.
Если его сиятельство Федор Борисович и спал до этого — сейчас точно проснулся.
Мы шли на помощь Друцким, и там, где из окон гремели штуцера годуновских гридней, крыши тут же вспыхивали. Мокрая от снега дранка занималась плохо, и огонь только гулял по ней сверху, не решаясь взяться за стропила, но дыма хватало, и в его пелене мелькали тени: свои и чужие, живые — и уже нет.
Откуда-то слева раздался рык — низкий, утробный, от которого даже у меня по коже пробежали мурашки. Вулкан мелькнул оранжевой искрой между домами, кто-то закричал — но крик тут же оборвался хрипом. Выстрел, второй — пуля высекла из шкуры огневолка сноп искр, будто ударила в наковальню, но тот даже не сбился с шага. Только засиял еще ярче, рванул прочь — и забор позади него вдруг вспыхнул, как промасленная ветошь.
Я даже не стал провожать Вулкана взглядом. Ему ничего не грозило — подаренная Тайгой меховая броня держала пулю не хуже доспехов из кресбулата.
Аскольд отстал на пару шагов, но тут же нагнал, придерживая звякающие ленты с патронами, а за ним из дыма с лязком показались Рамиль, Василий и дядя — три угловатые фигуры, уже успевшие сменить штуцера на меч и секиры.
Перекресток открылся, как развороченная рана. Мешки с землей, сложенные в полукруг, уже горели, но оттуда сердито стрекотала картечница и огрызались стрелки. На снегу остались два или три тела — видимо, рванули на приступ, но так и не добрались. Самих Друцких я не видел: они то ли отошли, то ли залегли где-то за сугробами на обочине улицы и ждали, пока мы придем на выручку.
И мы пришли.
— За мной! — крикнул я, поднимая гигантский меч и снова устремляясь вперед.
Но Горчаков меня опередил. Руевит вывалился из-за углового дома, сломав забор плечом, и попер через перекресток, выставив перед собой щит и чуть пригнувшись, будто шел против ветра. За его широкой спиной прятались ижорские гридни — десяток, может, полтора — и лишь изредка высовывались, чтобы выстрелить в ответ.
Картечница на мгновение смолкла, но тут же нашла новую цель. Пули забарабанили по металлу, со звоном высекая искры, но Горчакова было не остановить. С каждым шагом укрепления становились все ближе — старик шел, как тяжелый штурмовой танк.
И вдруг замер.
Его щит вспыхнул, объятый пламенем. Не просто огнем — ударной мощью аспекта, от которого воздух загустел и вздрогнул. Заклинание еще не успело догореть, а из-за укреплений уже летело следующее. Второе, третье — залпом, без паузы, как бьет хороший стрелок, не опуская штуцера.
Горыныч. Я успел увидеть змеиные пасти в огне — и каждая норовила вгрызться в металл. Где-то за мешками засел Одаренный. Не
