Последний император. Книга 1 - Максим Черный

— Как ваша фамилия, поручик?

— Рогов, Ваше Императорское Величество. Инженер-путеец.

— Вот что, Рогов. Когда мост достроят и завод встанет на ноги, я пришлю сюда своих людей — тех, кто уже строил заводы в Москве и Перми. Вы будете у них учиться. А потом, когда настанет черёд Сибтяжмаша, именно вы, местные инженеры, должны будете вести это строительство. Не немцы, не англичане, а свои, сибирские. Готовьтесь к этому. Учитесь всему, чему только можно. И готовьте людей. Мне нужны здесь не временщики, а те, кто пустит корни в эту землю и будет считать Красноярск своим домом.

Рогов вытянулся и, кажется, забыв все положенные по уставу слова, просто кивнул, но в этом кивке было больше преданности, чем в иной присяге.

На обратном пути в город Кирилл долго молчал, глядя на серый, стремительный Енисей, который нёс свои воды к Ледовитому океану. Потом, повернувшись к губернатору, сказал:

— Я хочу, чтобы через пять лет Красноярск имел нормальную больницу, две гимназии: мужскую и женскую, техническое училище, телеграф, электрическое освещение в центре и приличные мостовые. И ещё, найдите место под будущий аэродром. Пока это звучит странно, но через двадцать лет аэропланы станут обычным делом. И Красноярск должен быть готов к этому раньше других. Ясно?

Губернатор, который явно не ожидал от императора слов об аэропланах, запнулся, но быстро взял себя в руки и пообещал, что всё будет сделано.

Остаток дня Кирилл провёл в Красноярске, встречаясь с местными купцами, золотопромышленниками и представителями городского самоуправления. Он говорил с ними о том же, о чём говорил в Архангельске и Перми: о необходимости вкладывать деньги в местную промышленность, о выгоде от кооперации с казной, о том, что Сибирь это не задворки империи, а её будущее. И он чувствовал, что эти слова падают на благодатную почву. Сибиряки были людьми практическими, упрямыми, не избалованными столичным вниманием, и то, что царь приехал к ним сам, говорил с ними просто, без барских замашек, вызывало у них не лесть, а спокойную, сдержанную гордость. Такие люди будут работать не за страх, а за совесть.

Наутро поезд тронулся в обратный путь. Впереди были долгие дни дороги, новые станции, новые встречи с местными чиновниками и инженерами, но главное было сделано. Он увидел Сибирь, он заложил здесь первые камни будущего промышленного гиганта, он дал людям перспективу, которая выходила далеко за пределы их привычного горизонта. И теперь, когда поезд, мерно стуча колёсами, уносил его на запад, к Петербургу, он смотрел в окно на бескрайние сибирские просторы и испытывал то редкое, глубокое удовлетворение, которое бывает у человека, сделавшего трудную, но правильную работу.

За окнами проплывали таёжные дебри, сменявшиеся обширными, уже подёрнутыми первым снегом равнинами. Где-то там, далеко впереди, его ждал Петербург с его интригами, с его недовольными сановниками, с его бесконечной бумажной работой. Но теперь он знал, что там, за спиной, остаётся не просто стройка. Там остаётся его Сибирь, та самая, которую он начал превращать из забытой окраины в опору империи. И он вернётся. Вернётся через несколько лет, чтобы дать приказ строить Сибтяжмаш и чтобы посмотреть в глаза тем, кто сегодня слушал его с изумлением и надеждой. Вернётся и скажет им, что обещания, данные царём, выполняются. Всегда.

Поезд шёл на запад. В вагоне было тепло, пахло углём и крепким чаем. Кирилл откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но продолжал думать. О Красноярске, о будущем заводе, о людях, которых он оставил там. О том, что Сибирь, если вложить в неё силы и средства, способна стать не обузой, а становым хребтом империи. И о том, что название «Сибтяжмаш» это пока ещё только слово, записанное в его блокноте, но однажды станет известно каждому инженеру от Варшавы до Владивостока. Впереди был долгий путь домой. Но домом теперь была вся эта огромная, бесконечно разнообразная страна: от Архангельска до Красноярска, от Мурмана до пустынь Средней Азии. И он, её император, возвращался в столицу не для отдыха. Он возвращался, чтобы продолжать работу. Потому что поезд, который он запустил, уже набрал ход, и останавливать его он не собирался. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Глава 23

Итог первого года 1894–1895

В Петербург вернулись в середине октября, когда столица уже погрузилась в свою обычную осеннюю хандру: серое небо, мелкий дождь, ранние сумерки и пронизывающий ветер с залива. Аничков дворец встретил Кирилла знакомым запахом вощёного паркета и каминной золы, а на столе в кабинете громоздилась гора бумаг, скопившихся за время его отсутствия. Но прежде чем погрузиться в текущие дела, он позволил себе один вечер, который заранее отвёл для того, чтобы остановиться, оглянуться назад и подвести черту. Ровно год назад, в октябре 1894 года, он очнулся в Ливадии в чужом теле. Ровно год назад началось это невероятное, невозможное путешествие, изменившее и его самого, и, как он надеялся, всю Россию. Теперь, в октябре 1895 года, он хотел спокойно, без суеты, без министерских докладов, осмыслить сделанное.

Он отпустил секретарей, велел не беспокоить его до утра, заварил себе крепкого чая и сел за стол, на котором лежали две толстые тетради. В одну он записывал то, что считал успехами. В другую то, что не удалось или удалось не в полной мере. Он не собирался обманывать себя. Царь, который не умеет смотреть правде в глаза, перестаёт быть царём раньше, чем замечает это. И потому итог должен был быть честным.

Начал он с хорошего, и хорошего, к его собственному удивлению, набралось немало.

Первое и, возможно, самое важное: власть. Год назад он был никем, чужаком в чужом теле, окружённым людьми, которые готовили регентство и считали его мальчиком, не способным управлять империей. Сегодня он был самодержцем не только по титулу, но и по существу. Заговор великого князя Владимира Александровича рассыпался, не успев оформиться, и самый опасный из заговорщиков стал теперь исполнителем одного из самых деликатных его поручений. Придворная оппозиция, всё ещё ворчащая по углам, не смела поднять голову. Армия присягнула. Гвардия подчинялась. Министры, поначалу воспринимавшие его с насторожённостью, теперь работали в том темпе, который он задал, и, кажется, начинали входить во вкус. Власть его стала реальной, а не номинальной, и это было фундаментом, на котором держалось всё остальное.

Второе: финансы. Здесь Витте совершил почти чудо. Денежная реформа, введение золотого рубля, о которой старый министр мечтал годами, была запущена и шла полным ходом. Государственная винная монополия, введённая пока