Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский
«Потемнела за 18 минут. Зиновьева в шоке. Тарасов матерится, но скальпель бросил. Вытаскиваем девочку из предоперационной. Назначаем глюкозу и гемин. Вы гений, шеф».
Пазл сошёлся.
Чистая биохимия. Чистая логика. Пять симптомов, разбросанных по пяти системам, и один диагноз, собранный из них вслепую, по телефону, с розового пуфика свадебного салона. Редчайшая генетическая патология, встречающаяся у одного на сто тысяч. Диагноз, пропустить который, значит убить пациентку на операционном столе ненужным наркозом.
Мои мозги работают.
Без Сонара, Искры и астральных сканеров, без привычного внутреннего экрана. На одних знаниях и опыте. На том, чему меня учили в другом мире, и на том, чему я научился в этом.
Я лекарь. И без магии лекар.
Кулак сжался сам. Правый, привычный жест. Тот, который я делал в ординаторской после каждого раскрытого диагноза, после каждого сложного случая, разгаданного по крупицам.
Лицо озарилось торжествующей, неудержимой улыбкой.
— Да! — сказал я негромко, но с чувством. — Я так и знал!
Звон.
Лопатка ударилась о край сковородки и отскочила на плиту. Мгновенная, абсолютная тишина залила кухню, в которой слышно было только шкварчание мяса и тиканье часов на стене.
Я замер.
Медленно поднял глаза.
Вероника стояла у плиты. Она не кричала. Она очень медленно вытерла руки о перекинутое через плечо полотенце. Повернулась ко мне. Всем корпусом, всей той опасной, сдержанной грацией старшего фельдшера, поймавшего пациента на побеге из палаты.
Её взгляд… В этом взгляде было всё. Восхищение, усталость и пугающая проницательность, человека умеющего читать ложь на расстоянии трёх метров.
Она прищурилась. Сделала шаг к столу. И очень тихо, раздельно, чеканя каждый слог, произнесла:
— Ты сейчас диагноз поставил, да, Разумовский? По эс-эм-эс?
Глава 17
Мясо на сковороде шкварчало.
Тишина на кухне была такой, что каждая капля жира, звучала как пистолетный выстрел.
Вероника стояла у стола.
Она не кричала. В том-то и был ужас. Ника кричала, когда я оставлял мокрое полотенце на кровати, когда я забывал купить молоко. Она кричала, когда Морковка в третий раз за неделю раздирала обивку дивана.
Но когда дело касалось по-настоящему серьёзных вещей, Вероника Орлова замолкала. И от этого молчания хотелось вжаться в стену.
Брошенная и забытая лопатка лежала на плите. Ее лицо было освещено тёплым светом лампы над плитой, и от этого тени под глазами казались глубже, а скулы, острее.
Я попытался улыбнуться. Привычный рефлекс: когда не знаешь, что делать, улыбнись. Работает со всеми, но не с Вероникой Орловой.
— Ник, ну показалось… — начал я и тут же осёкся, потому что она подняла руку.
Ладонь раскрытая, пальцы вытянуты. Жест, означающий «стоп», «молчи» и «ещё одно слово — и я за себя не ручаюсь» одновременно. Я этот жест знал наизусть. На мне этот жест применялся впервые, и по позвоночнику пробежал холодок.
— Илья, — произнесла она тихо, раздельно, и каждый слог прозвучал ударом. — Я не шучу.
Она сделала шаг к столу.
— Если ты сейчас же не выключишь телефон, — голос её упал до шёпота, — я разобью его об стену. Ты должен восстанавливаться. Ты обещал мне, Илья.
Полотенце мягко и бесшумно соскользнуло с её плеча и упало на стол. Она не стала его поднимать. Стояла, сжав губы в тонкую полоску, и смотрела на меня без ярости.
В них было кое-что похуже.
Страх потери. От такого не спасают ни слова, ни доводы рассудка. Она две недели назад стояла у моей койки и смотрела на прямую линию кардиомонитора. И теперь, на этой кухне, среди запаха жарящегося мяса и домашнего уюта, этот невидимый страх стоял между нами.
Я опустил голову.
Мои руки лежали на столешнице, и я видел, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Костяшки побелели. Обычная ироничная броня, она вдруг стала хрупкой и тонкой. Потрескалась, и сквозь трещины полезло всё, что я заталкивал внутрь себя последние две недели.
— Ника, — сказал я, голос мой хрипнул и прозвучал незнакомо. — Мне надо тебе кое-что сказать.
Она замерла. Почувствовала перемену мгновенно. Я поднял на неё глаза. И сказал то, что не говорил никому. То, что прятал от команды, от Фырка и от самого себя.
— Сонара нет, Ника. Он исчез.
Слова вышли тихо, почти хрипом. Повисли в воздухе, и в кухне сделалось так тихо, что слышно было, как в соседней комнате на табуретке шевельнулась Морковка.
— Что? — переспросила Ника, и лицо её изменилось. Фельдшерская маска слетела, под ней проступило что-то незащищённое и открытое.
— После ледника, — продолжил я, глядя на свои сжатые кулаки, потому что смотреть ей в глаза было физически больно. — После того, как команда выжгла яд и лёд из моих нейронов. Нейронная сеть, через которую работал Сонар, вся эта тонкая надстройка, позволявшая мне сканировать тела и видеть патологии… она перегорела. Сожжённая ядом, уничтоженная тем самым огнём, который меня спас.
Я помолчал. Горло саднило, то ли от хрипоты, то ли от того, что слова, запертые внутри две недели, царапали по стенкам на выходе.
— Ника, я пробовал включить его каждое утро. Каждое утро с того дня, как меня перевели из реанимации. Сажусь на кровать, закрываю глаза и тянусь к привычному каналу.
Я разжал кулаки. Посмотрел на свои ладони, они были обычные, с чуть заметным тремором усталости в кончиках пальцев.
— Тишина, Ника. Пустота. Чёрный экран. Каждое утро один и тот же результат. Я ослеп.
Вероника молчала.
Секунду, другую, третью.
Я считал эти секунды ударами собственного сердца. Пульс нормальный, давление в порядке, сатурация сто процентов. Физически со мной всё было в норме. Просто мастер-целитель Разумовский, тот самый, за которым Серебряный летал из столицы и к которому Грач покидал свою берлогу, — этот мастер-целитель лишился главного инструмента и стал обычным врачом.
Ника обошла стол.
Она медленно, не отрывая от меня взгляда остановилась передо мной. И сделала то, чего я не ожидал — опустилась на корточки.
Взяла мои руки в свои. Её ладони были горячими от плиты, с тонким запахом специй и растительного масла. Она сжала мои пальцы крепко, не как жена, утешающая мужа. Как фельдшер, фиксирующая пациента.
— Разумовский, — произнесла она, и в голосе её зазвенела сталь. — Ты идиот.
Я моргнул.
— Твой Сонар — это фонарик, Илья. Яркий, впечатляющий фонарик. Но думал всегда ты. Твоя голова, твои знания, твой опыт. Фонарик подсвечивал,
