Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

возможностей Потёмкин не собирался. Вдобавок даже если политический ущерб от обнародования окажется приемлемым, Платонов по характеру улик мгновенно вычислит методы сбора и закроет каждую щель. Сейчас у Потёмкина хотя бы имелся ручеёк информации, тонкий и ненадёжный, но позволявший отслеживать происходящее. После публикации не останется ничего.

Наконец, коалиция. Формально решение об ультиматуме может быть принято от имени всех участников совещания. На практике Потёмкин остался единственным, кто сохранил и волю, и ресурсы для противостояния с Платоновым. Ультиматум, подписанный одним князем, переставал быть позицией Содружества и превращался в личную претензию. А на личные претензии молодой владимирский выскочка отвечал предсказуемо и жёстко.

Всё сводилось к одному: предъявить косвенные улики сейчас означало растратить с таким трудом добытую информацию без какого-либо практического результата. Как говорил Сунь Цзы, когда ты способен, показывай слабость; когда ты не способен — показывай силу.

Потёмкин сел за стол и побарабанил пальцами по полированной поверхности, перебирая варианты. Можно организовать «независимое расследование» через подставных лиц. Слишком долго. Наглец к тому времени может уже запустить Бастион на полную мощность. Можно передать материалы Посаднику, подсветив риски в торговле. Нет, тот слишком тесно спелся с Платоновым, говорят, в его Академии уже появились целевые программы обучения для простолюдинов, финансируемые Новгородом. Вадбольский далеко и обожжён после истории с драконом.

Прямых союзников среди действующих князей, готовых открыто выступить против Платонова, становилось всё меньше.

Илларион Фаддеевич откинулся в кресле, машинально пригладил аккуратную бородку и посмотрел на магофон, лежавший на краю стола рядом с папкой. Был один человек, с которым он уже обсуждал координацию действий против Платонова. Тот самый собеседник, позвонивший после вторжения во Владимир и предложивший коалицию. Мягкий задушевный голос, стальные интонации под бархатом, литературные отсылки и непринуждённое давление, замаскированное под дружеский совет.

Коалиция, которую они обсуждали тогда, формально распалась после гибели Шереметьева и Щербатова. Четверо инициаторов экстренного Совета князей превратились в двоих — Потёмкина и Вадбольского, причём последний после разгрома князей Костромы и Ярославля вёл себя тише воды. Следовало признать: Платонов методично уничтожал или нейтрализовал каждого, кто вставал на его пути, и делал это с эффективностью, которая внушала, как бы выразился Суворин, «глубокое уважение, граничащее с беспокойством».

Потёмкин принял решение. Он протянул руку к магофону и набрал знакоиый номер. На третьем гудке линия щёлкнула, и знакомый голос произнёс:

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич. Признаться, ждал вашего звонка.

Глава 2

Пять месяцев назад

Стук в дверь раздался ровно через четверть часа после условленного времени. Ни минутой раньше, ни позже. Дитрих сидел за узким столом, на котором горела свеча и лежал чистый лист бумаги, и, услышав стук, мысленно отметил извечную пунктуальность комтура. Для Герхарда фон Зиверта опоздание было бы неуважением к маршалу, а преждевременное появление — признаком подобострастия. Саксонец не был замечен ни в том, ни в другом, и в этом состояла его главная ценность и одновременно главная проблема.

— Войдите, — произнёс Дитрих негромко.

Дверь отворилась. Комтур бывшей Верхлесской крепости шагнул через порог, и келья, рассчитанная на одного монаха давно минувших столетий, стала заметно теснее. Фон Зиверт был крупным мужчиной, выше маршала на полголовы, с тяжёлой нижней челюстью и светлыми, почти белёсыми глазами, которые всегда смотрели прямо перед собой, словно фиксируя мишень на полигоне. Суконная котта[1] серо-чёрного цвета сидела на нём безупречно — ни пятна, ни замятой складки, серебряный крест на груди отчищен до блеска. Кожаный ремень с простой стальной пряжкой затянут ровно настолько, чтобы ножны не болтались при ходьбе. Сапоги начищены, льняной ворот рубахи выглядывал из-под котты белой полоской, и даже она выглядела свежей, будто саксонец переоделся минуту назад.

Клинок на левом бедре — не парадный, а рабочий, с потёртой рукоятью. Другие рыцари всё чаще ходили без оружия в пределах монастыря, особенно после того, как война закончилась и Орден присягнул Платонову. Фон Зиверт продолжал носить клинок так, как носил его двадцать лет назад, когда поступил послушником. Не то чтобы он ожидал боя, просто это предписывал устав.

— Садись, — Дитрих указал на единственный стул напротив стола. — Благодарю, что нашёл время.

Фон Зиверт опустился на стул, положив ладони на колени. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Ни суеты, ни расслабленности. Комтур ждал.

Дитрих отодвинул свечу в сторону и несколько секунд рассматривал сидящего перед ним человека, прежде чем начать. Герхард не был бунтарём по своей природе. Среди ортодоксов он не состоял, в «модернистах» не числился, фракционных лидеров за ужином не цитировал. Он не оспаривал решения нового руководства открыто и не саботировал их исподтишка. Он выполнял приказы — точно, без задержек, без отсебятины.

Во время службы в Белой Руси патрульные маршруты его гарнизона менялись каждые две недели по расписанию, караулы заступали секунда в секунду, рапорты ложились на стол вовремя и в полном объёме. Идеальная машина. И в этом заключалась опасность. Бунтарь предсказуем: он кричит, собирает сторонников, рано или поздно допускает ошибку. Лояльный фанатик вроде покойного фон Эшенбаха ещё предсказуемее: его ведёт вера, и, если вера разрушена, он ломается. Человек, выполняющий приказы без убеждённости, подобен крепостной стене без фундамента — стоит ровно до первого сильного удара, а потом рушится.

За фон Зивертом тянулись полторы сотни рыцарей. Молчаливое амбивалентное большинство, которое не пропиталось идеями Дитриха, но и не противостояло ему. Оно наблюдало. Ждало. Принюхивалось к новым порядкам с осторожностью охотничьих собак, которых перевели к другому хозяину. Эти люди пока не решили, куда идти, и фон Зиверт олицетворял их нерешительность — педантичную, бесшумную, терпеливую.

— У меня к тебе разговор, Герхард, — сказал маршал, взяв карандаш. — Без свидетелей и без протокола. Речь пойдёт о том, что беспокоит многих наших собратьев. Свои мысли я донесу через… цифры.

Фон Зиверт чуть склонил голову, показывая, что слушает. Ни слова, ни жеста одобрения. Только внимание, чистое и сухое, лишённое примесей любопытства или тревоги.

Дитрих положил перед собой лист бумаги, провёл вертикальную черту, разделив его на два столбца, и в левом начал писать. Карандаш скользил по бумаге мелким аккуратным почерком, который выработался за годы составления полевых рапортов при свечах.

— Средний магический резерв рыцаря ранга Подмастерье — четыреста капель, — произнёс он вслух, записывая число. — Мастера — тысяча. Расход на поддержание защитного барьера в активном бою — от семидесяти до двухсот капель в минуту, в зависимости от интенсивности входящего огня.

Карандаш двинулся ниже. Дитрих чертил строчки быстро, не сверяясь с записями: эти