Ученик чудовища - Дмитрий Геннадьевич Мазуров
— Он сильнее, чем кажется. И не только в магии. В конце-концов, он это доказал, победив тебя. Я же сделала всё что могла. Не более, но и не менее.
— Ты защищаешь его? — Альрик оторвался от спинки, наклонившись вперёд. — Может, он тебе что-то пообещал? Может, ты ему что-то позволила в той палатке, раз теперь оправдываешь свою неудачу?
Сильвия не ответила. Она просто смотрела на него. Молча. Это молчание было хуже любой насмешки. Оно говорило: «Ты настолько ничтожен, что даже оскорбления твои не стоят ответа».
Альрик откинулся назад, с силой ударив затылком о мягкую обивку. Звук был глухим. Он ведь знал, что этого не могло быть. Она не могла нарушить магический контракт.
Парень зажмурился, пытаясь взять себя в руки, но ярость выплёскивалась наружу вместе со словами.
— Из-за тебя… из-за твоего провала всё пошло прахом! Отец будет в бешенстве. Теперь Вальтуры опозорены, но и мы выглядим дураками! Я должен был выиграть этот турнир! Это был мой шанс поднять наш дом в глазах Императора, ослабить Вальтуров! А теперь что? Теперь я — тот, кому безродный плебей сломал руку в полуфинале! Даже не в финале! Этот слух скоро разойдётся по всей Империи! Меня победил безродный… — голос Альрика сорвался на визгливую ноту, — Победил, слышишь⁉ И всё это — потому что ты не смогла вонзить ему кинжал между рёбер!
— Буква договора была соблюдена. Точно так, как когда мы оказались у вас в долгу, — холодно отметила Сильвия, а краешек её губ изогнулся в намёке на улыбку, вот только парень этого не заметил.
Карета резко затормозила, въезжая на мостовую внутреннего двора поместья Сефаро. Тень от высоких башен легла на зашторенные окна. Альрик выдохнул, и его дыхание стало чуть ровнее, но ярость не ушла. Она осела, превратившись в тяжёлый, токсичный осадок.
— Он не уйдёт! — прошипел он. — Вальтуры его достанут. Нет, мы его найдём! А когда его приведут сюда, ко мне в руки… я… я хочу видеть, как ломают каждый палец на тех руках, что сломали мою. Я хочу слышать его крики. И ты… ты будешь стоять рядом. И смотреть. Чтобы видеть что бывает с теми, кто выступает против нашего рода.
Сильвия медленно поднялась. Карета остановилась. Лакей уже открывал дверцу снаружи.
— Как скажешь, — равнодушно произнесла она. — В конце-концов, каждый твой приказ уменьшает долг моего рода. И рано или поздно, он закончится…
Она вышла первой. На улице было уже достаточно темно и лишь полная луна освещала округу.
Альрик, кряхтя, выбрался следом, опираясь здоровой рукой на плечо подбежавшего слуги. Он бросил последний взгляд на стройную спину Сильвии, исчезавшую в тёмном проёме бокового входа — входа для прислуги и охраны. Ненависть к Фаусту пылала в нём ярким, чистым пламенем. Но под ней, холодным и скользким, лежало другое чувство — стыд. Стыд от того, что она видела его унижение. Видела его страх в тот момент, когда кости хрустнули под давлением. И в её равнодушии он видел как девушка беззвучно смеётся над ним, но ничего не мог поделать. Контракт ограничивал его, о чём он жалел больше всего в этом мире. Ведь иначе, он бы уже давно заполучил её тело…
Сефаро заковылял к парадному входу, где его уже ждал родовой лекарь с озабоченным лицом. Увы, в поместье Вальтуров не оказалось мага достаточной квалификации, чтобы быстро восстановить сломанные кости. Или они не захотели его предоставлять… Так что пришлось ограничиваться первой помощью и артефактом, пока не вернётся домой, где за дело возьмётся настоящий профессионал, верный его роду.
Каменные стены родового гнезда должны были дарить утешение и силу. Но сейчас они чувствовались как стены тюрьмы. Тюрьмы, в которой он будет отныне заключён — не только из-за сломанной руки, а из-за пятна на репутации, которое мог смыть лишь один способ: кровь того, кто его нанёс.
* * *
Сильвия прошла по знакомым, слабо освещённым коридорам служб, не встречая ни души. Её шаги были беззвучны, даже по каменным плитам. Дверь в её комнату — просторную, но аскетичную, с кроватью, стулом, столиком и шкафом для оружия — закрылась за ней с тихим щелчком. Свет, пробивавшийся через узкое стрельчатое окно, выхватывал из темноты бледные контуры её лица и чёрный блеск волн, ниспадавших на плечи.
Только сейчас, в полном одиночестве, маска бесстрастия дала трещину. Она подошла к умывальнику, налила воды из кувшина в медный таз и с силой провела влажными ладонями по лицу, как бы пытаясь стереть с кожи ощущение чужих взглядов — взгляда Альрика, полного злобы и слабости, и… другого.
Фауст.
Его образ всплыл перед внутренним взором с пугающей чёткостью. Не тот, что был на арене — безжалостный и равнодушный. А тот, что был в палатке. Его лицо в сантиметрах от её, в полумраке, освещённое только лунным светом из разрыва в пологе. В его глазах не было страха. Не было и той животной, хищной алчности, которую она видела в сотнях других мужчин, смотревших на неё. Там было… любопытство. И странное, почти непозволительное уважение. Он увидел в ней не инструмент, не красивую куклу, не монстра с глазами змеи. Он увидел противника. И человека.
— Почему ты отпустил? — прошептала она в тишину комнаты, повторяя свои слова той ночи.
Её пальцы непроизвольно сжали край медного таза, оставив вмятины. Родовая способность была и благословением, и проклятием. Она делала её идеальным оружием и вечным изгоем. Люди боялись её и репутации её рода. А он почему-то нет…
Она вспомнила его слова: «Предпочитаю завоёвывать девушек, которые мне понравились, а не брать силой». Наглость. Чистейшая, беспардонная наглость. И в то же время… в этом была какая-то дикая, первозданная честность. Он не притворялся благородным рыцарем. Он просто сказал, что думал. И улыбнулся. Улыбка у него была странная — не злая, не самодовольная. Заинтересованная. Как будто он смотрел на сложный механизм и пытался понять, как он устроен.
«Ты заслуживаешь большего, чем быть рабыней долга», — сказал он.
Сильвия резко выпрямилась, отбросив мысли. Это было опасно. Глупо. Сентиментально. Он был врагом её нанимателя. Враг дома Сефаро. Его смерть была предрешена. Слишком неравны силы и возможности. Древний влиятельный род против одиночки… Исход был очевиден.
Она подошла ближе к окну, вдохнуть свежего воздуха. Внизу, во внутреннем дворе, метались факелы — слуги суетились
