Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский
Из нашей старорусской жизни припоминаю, что раз как-то зимой Ф. М. прочитал только что написанную главу романа, о том, как девушка повесилась («Подросток», часть 1-я, глава девятая). Кончив чтение, он взглянул на меня и вскрикнул: «Аня, что с тобой, голубчик, ты вся бледная, тебе дурно?» «Это ты меня напугал!» — ответила я. «Боже мой, неужели это производит такое тяжелое впечатление? Как я жалею, как я жалею»[39].
Окончив диктовку и позавтракав со мною, Федор Михайлович читал или писал письма и во всякую погоду в половине четвертого выходил на прогулку по тихим пустынным улицам Руссы. Почти всегда заходил он в лавку Плотниковых[40] и покупал только что привезенные из Петербурга закуски, гостинцы, хотя все в небольшом количестве. В лавке его знали и, не смущаясь, что он покупает полуфунтиками, спешили показать ему, если появилась какая новинка.
В пять часов садились обедать вместе с детьми, и тут Ф. М. всегда был в прекрасном настроении. Первым делом подносилась рюмка водки старухе Прохоровне, нянюшке нашего сына[41]. — Нянюшка — водочки! — приглашал Ф. М. Она выпивала и закусывала хлебом с солью. Обед проходил весело, дети болтали без умолку, а мы никогда не разговаривали за обедом о чем-нибудь серьезном, выше понимания детей. После обеда и кофе Ф. М. оставался еще с полчаса или более с детьми, рассказывая им сказки или читая басни Крылова.
В семь мы с Ф. М. отправлялись вдвоем на вечернюю прогулку и неизменно заходили на обратном пути в Старорусский почтамт, где к тому времени успели разобрать петербургскую почту. Корреспонденция у Ф. М. всегда была значительна, и потому мы иногда с интересом спешили домой, чтобы приняться за чтение газет и писем. В девять часов детей наших укладывали, и Ф. М. непременно приходил к ним благословить на сон грядущий и прочитать с ними «Отче наш», «Богородицу» и свою любимую молитву «Все упование мое на тя возлагаю, мати божия, сохрани мя под кровом твоим!».
К десяти часам во всем доме наступала тишина, так как все домашние, по провинциальному обычаю, рано ложились спать. Федор Михайлович уходил в свой кабинет читать газеты; я же, утомленная дневной сутолокой и детскою беготнею, рада была посидеть в тишине и обыкновенно усаживалась в своей комнате и принималась раскладывать пасьянсы, которых знала до дюжины. С сердечным умилением вспоминаю я, как Ф. М. каждый вечер по нескольку раз заходил ко мне, чтобы сообщить вычитанное из газет или просто поболтать со мною (поделиться новостями), и всегда начинал помогать мне закончить пасьянс. Он уверял, что у меня потому не сходятся пасьянсы, что я пропускаю хорошие шансы, и, к моему удивлению, всегда находил нужные, но не замеченные мною карты. Пасьянсы были мудреные, и мне редко удавалось торжествовать без помощи Федора Михайловича[42]. Когда било 11 часов, Ф. М. появлялся в дверях моей комнаты, и это означало, что и мне пора идти спать. Я только просила его позволить разложить еще разочек, Ф. М. соглашался, и мы вместе раскладывали пасьянс. Я уходила к себе, все в доме спали, и только Федор Михайлович сидел за работой до трех-четырех часов ночи.
Первая половина нашей зимовки в Старой Руссе (с сентября по март) прошла вполне благополучно, и я не запомню другого времени, когда бы мы с Федором Михайловичем пользовались таким безмятежным покоем. Правда, жизнь была однообразна: один день так походил на другой, что все они слилися в моих воспоминаниях, и я не могу припомнить каких-либо особых происшествий за это время. Помню, впрочем, один трагикомический эпизод в самом начале, нарушивший на несколько дней наше спокойствие. Дело вот в чем: я прослышала, что торговцы в рядах получили с Нижегородской ярмарки партию нагольных полушубков для взрослых детей, и как-то сказала об этом Ф. М. Он очень заинтересовался, вспомнил, что сам когда-то ходил в нагольном тулупчике, и захотел такой же купить для нашего Феди. Отправились в лавки, и нам показали с десяток полушубков, один другого лучше. Мы выбрали несколько и просили прислать домой для примерки. Один из них — светло-желтый с очень нарядной вышивкой на груди и полах — чрезвычайно понравился Ф. М. и пришелся как раз по фигуре нашего сына. В высокой шапке, одетый в тулупчик, подпоясанный красным кушаком, наш толстый румяный мальчик выглядел совершенным красавчиком. Сделали и Лиле нарядное пальтецо, и Ф. М. каждый день осматривал детей перед их прогулкой и любовался ими. Но нашему любованию скоро пришел конец. В злосчастный день я заметила на передней поле светлого тулупчика громадные сальные пятна, причем сало на коже лежало кусочками. Мы все пришли в недоумение, так как мальчик на улице не мог запачкаться салом. Но истина скоро открылась: у нашей старухи-кухарки каждый день с утра сидел в кухне ее полуслепой муж. Позавтракав, он загрязнил жиром свои руки и, не найдя под рукой полотенца, вытер жирные пальцы о тулупчик, развешанный в кухне для просушки. Пытались мы разными средствами вывести из кожи сало, но после каждой новой пробы пятна становились заметнее, и красивый тулупчик был совершенно испорчен. Я была страшно раздосадована за порчу вещи, заменить которую не [было возможности] хватало средств, досадовала и на кухарку, не сумевшую присмотреть на кухне, и сгоряча чуть не прогнала ее совсем вместе с ее слепым мужем, но Ф. М. вступился и меня образумил. Но, конечно, это маленькое неудовольствие скоро забылось в обычной суете. Написано далее карандашом: Весною 1875 г. обнаружилось одно обстоятельство, которое мы не подозревали, именно что Ф. М. продолжает находиться под надзором полиции. Узнала я вот каким образом. (На этом рукопись обрывается. В других тетрадях нет продолжения этих воспоминаний.)
К письму 26 апреля 1874 г.
144.Мельников-Печерский, Павел Иванович (1819–1883), писатель, автор рассказов «В лесах», которые он в 1874–1875 гг. продолжал печатанием в «Русском Вестнике». — О взаимоотношениях его с Достоевским известно немного; опубликовано пока только одно письмо Мельникова к Ф. М., где Мельников приглашал Ф. М. в число почетных распорядителей наряду с Гончаровым, Костомаровым, Майковым и др. для участия в двухсотлетнем юбилее Ломоносова в 1865 г. — Письмо напечатано в издании Центрархива: «Из архива Достоевского. —
