Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский
Федор Михайлович вернулся в Руссу около 10 августа[34]; в Петер[бурге] он пробыл два-три дня, но квартиры не нашел, да и не старался искать, так как он очень соскучился по семье и спешил домой.
Несколько дней спустя по приезде зашел у нас разговор о зимней квартире и о том, когда нам из Руссы придется уехать. Тогда я, в виде предложения, сказала: «Ну а чтобы нам остаться на зиму в Руссе». Мое предложение встретило прямой отпор со стороны Ф. М. Повод отказа был неожиданный, но очень для меня лестный. Ф. М. стал говорить, что я соскучусь в Руссе, живя такою уединенною, как летом, жизнью. «Ты и в прошлые зимы нигде не бывала и не пользовалась никакими удовольствиями, в этом году, бог даст, работа пойдет, и денег будет больше, сошьешь себе нарядов и будешь бывать в обществе». Видеть меня нарядно одетой было всегдашним желанием Ф. М., о котором он упоминает и в письмах[35], увы, по безденежью, никогда не осуществлявшимся. «В Руссе же ты совсем у меня захиреешь!» Я стала убеждать Ф. М., что зима предстоит нам рабочая, надо продолжать и закончить «Подросток», а потому ни о каких нарядах и увеселениях мне не придется и думать. Да и не нужны они мне вовсе, а для меня милее и дороже та спокойная, тихая, семейная, не смущаемая разными неожиданностями жизнь, которую мы здесь ведем. Что, напротив, я боюсь, что он соскучится, не видя никого посторонних.
Но этому горю можно помочь, съездив раза два-три в зиму в Петербург и повидав тех, кто для него интересен и дорог. Такие поездки одному ему не могут стоить дорого, а между тем дадут ему возможность освежиться и не отстать от литературных и художественных интересов. Я представила Ф. М. на вид все те удобства, материальные и другие, нашей зимовки в Руссе. В тот же вечер, гуляя, я предложила Ф. М. посмотреть квартиры. Осмотр одной из них решил вопрос окончательно: Федору Михайловичу чрезвычайно понравилась квартира в доме генерала адмирала Леонтьева на Ильинской оживленной улице. Эго был большой двухэтажный дом[36], отдававшийся внаем (верх и низ) за 800 р. в лето. Нижний этаж состоял из 6 господских комнат. Главное, что нравилось Ф. М., — это что его комнаты (спальня и кабинет) отделялись от нашей половины большой комнатой в 4 окна, «залой», как мы называли. Благодаря этому беготня и шум детей не достигали Ф. М. и не мешали ему работать и спать; да и дети не были стеснены (о чем всегда особенно заботился Ф. М.) и могли кричать и стучать сколько душе угодно. Мы тут же сговорились с управляющей домом, сестрой хозяина, и наняли квартиру по 15 мая будущего года за плату по 15 руб. в месяц.
Чтобы не терять времени для работы, мы решили тотчас же переехать и устроиться на зимнее житье. Эта зима 1874–1875 гг. составляет одно из прекраснейших воспоминаний моей жизни: дети были вполне здоровы, и ни разу но всю зиму не пришлось пригласить к ним врача, чего не случалось в Петербурге. Ф. М. тоже чувствовал себя хорошо: последствия эмского лечения были самые благоприятные: кашель уменьшился, дыхание стало значительно глубже; он даже пополнел, о чем упоминает и письме.
Благодаря спокойной размеренной жизни (а главное, благодаря отсутствию всяких неприятных неожиданностей, столь частых в Петербурге) нервы его окрепли, и припадки эпилепсии стали значительно реже и были менее сильны. А как следствие этого Ф. М. редко сердился и раздражался, а был почти всегда добродушен, разговорчив и весел. Недуг, сведший Ф. М. через 6 лет в могилу, еще не развился, Ф. М. не задыхался, как впоследствии, потому позволял себе бегать и играть с детьми. Я, мои дети и старорусские друзья отлично помнят, как, бывало, вечером, играя с детьми, Ф. М. под звуки органчика[37] танцовал с детьми и со мною кадриль, вальс и мазурку. Ф М. особенно любил мазурку и, надо отдать ему справедливость, танцовал ее на диво, как настоящий поляк, он был чрезвычайно доволен, когда я, раз или два, высказала ему такое мое мнение.
Наша жизнь в Старой Руссе была вся распределена по часам, и это строго соблюдалось. Работая всегда по ночам, Ф. М. вставал не раньше 10–11 часов утра. Выходя пить кофе, он звал детей, и те с радостью бежали к нему и рассказывали все происшествия, случившиеся в это утро, и про все виденное ими на прогулке. Ф. М. поддерживал оживленный с ними разговор.
После 12 часов Ф. М. звал меня к себе в кабинет, чтобы продиктовать мне то, что он успел написать в течение ночи. Работа с Ф. М. была для меня всегда наслаждением, как я уже писала. Он с ранней юности (с 15 лет) был моим любимым писателем, и я про себя очень гордилась, что мне выпало на долю счастье быть ему полезной, работать вместе с ним, и что я первая из всех читателей слышу его произведения из уст его самого[38].
Обыкновенно Ф. М. диктовал главу романа по рукописи. Но если он был [не] доволен работою или сомневался в том, удалась ли она ему, то он обыкновенно не диктовал главу, а сначала прочитывал мне ее всю. Получалось более сильное впечатление, чем при обыкновенной диктовке.
У нас с самого начала нашей совместной жизни вошло в обычай, что я никогда не высказывала нарочно никаких похвал или критики прочитанной им главе романа. Даже видя, что он сокрушается по поводу неудачно написанной главы, я не утешала его уверениями, что она удалась и будет иметь успех. Я всегда говорила искренно: если мне нравилось — говорила, что хорошо, не нравилось — молчала. Федор Михайлович очень ценил во мне эту искренность, верил и судил по моему непосредственному впечатлению, которое производил на меня роман, о том впечатлении, которое он произведет на читателя (среднего, толпы, конечно), и как-то всегда случалось, что впечатление такого читателя впоследствии оказывалось одинаковым и что восхищало или угнетало меня — восхищало и угнетало читателей.
