Последний император. Книга 1 - Максим Черный

заставил себя абстрагироваться от физических ощущений. Главное сейчас не выдать себя. Современный человек, попавший в тело наследника престола Российской империи со всей его свитой, охраной, камердинерами и родственниками, которые знали настоящего Николая Александровича с рождения, это не герой авантюрного романа, а ходячая мишень для первой же санитарной проверки. Достаточно одного неверного жеста, одного нестандартного оборота речи, одной нехарактерной для цесаревича мысли, высказанной вслух, и его изолируют, запрут в дальних покоях, объявят умалишённым, а то и вовсе отравят, если кому-то из окружения покажется, что наследник стал опасен для сложившегося баланса сил. Поэтому Кирилл принял единственно верное в сложившейся ситуации решение: он будет играть роль человека, потрясённого болезнью отца, замкнутого, подавленного, почти не разговаривающего. Это даст ему ту самую фору, о которой мечтает любой стратег, время на разведку боем. Ему нужно было узнать, кто именно сейчас находится в Ливадии. Кто из свиты держит реальные рычаги власти. Что говорят доктора об отце. Где документы, ключи от коммуникаций, каналы передачи повелений. И самое главное ему нужно было найти того единственного человека, который мог бы стать его первым доверенным лицом, потому что без этого в одиночку он не сделает ровным счётом ничего.

Он медленно, очень медленно сел на кровати, свесив ноги, и только тут заметил, что на нём не привычная пижама, а длинная ночная рубашка из тонкого батиста, с кружевным воротом. Усилием воли он подавил нервный смешок, подкативший к горлу: Кирилл Воронов, прагматик до мозга костей, никогда в жизни не носивший ничего, кроме функциональной одежды, сейчас сидит в ночной сорочке с вензелями, словно актёр провинциального театра. Но где-то в глубине души, там, где ещё несколько часов назад жила грусть от понимания исторической обречённости великой страны, начало разгораться новое, удивительное чувство. Это не было ликование или гордыня — до этого было слишком далеко. Это было чувство предельной, абсолютной ясности. Как будто огромный, невероятно сложный пазл, который он перебирал годами, вдруг сложился сам собой, и он увидел картину целиком. Все его знания — экономические модели, логистические расчёты, управленческие алгоритмы, системный анализ, всё, что он копил, как скупец копит золото, в этом времени и в этом теле приобретало колоссальную, почти пугающую значимость. Он больше не был консультантом, который приходит, делает прогноз и уходит, оставляя решение на усмотрение клиента. Теперь клиентом был он сам. И на кону стояло не банкротство завода. На кону стояла история целого континента.

Где-то за стеной послышались тяжёлые, шаркающие шаги и чей-то приглушённый голос, полный той особой, напряжённой заботы, которая бывает только у людей, окружающих умирающего властителя. Кирилл, нет — теперь уже тот, кого все вокруг принимали за Николая Александровича Романова, поднялся на ноги и, чуть пошатываясь, подошёл к окну. Внизу, под ослепительно синим крымским небом, расстилался парк, спускающийся к самому синему, спокойному, почти игрушечному морю. Никогда в жизни он не видел такой красоты, такой щемящей, неприлично роскошной декорации, которая должна была бы обрамлять счастье, а обрамляла смерть и начало величайшего испытания. Он опёрся рукой о подоконник, ощутил под пальцами нагретый солнцем шершавый камень, и в этот момент к нему пришло ещё одно понимание, простое, как инженерная формула, и страшное, как приговор.

Он не знал, как именно работает механизм, перенёсший его сознание сюда. Он не знал, сможет ли он вернуться обратно или навсегда останется пленником этого тела, этого времени, этой судьбы. Но он знал, что выбора нет. Потому что если выбор всё же есть, то он заключается не в том, чтобы искать пути отступления, а в том, чтобы начать действовать. Две недели до оглашения манифеста, до той самой минуты, когда он станет императором. Две недели, чтобы, ничего не меняя внешне, заложить фундамент будущего. И первый камень в этот фундамент он заложит сегодня, когда к нему явится тот, кто обязан явиться по долгу службы: лейб-медик или кто-то из ближней свиты с докладом о состоянии здоровья государя. С этого разговора, с первого правильно заданного вопроса, с первой точечной фразы, которая качнёт маятник в нужную сторону, и начнётся та цепь событий, которая через двадцать, тридцать, пятьдесят лет превратит Российскую империю не в обанкротившегося гиганта, годного только на слом, а в ту здоровую, мощную, динамично развивающуюся систему, которую он столько раз выстраивал в своих мыслях, стоя у окна в новосибирской высотке.

Он услышал осторожный стук в дверь, и голос, исполненный почтительного участия, произнёс по-русски с тем особым старомодным выговором, который он до сих пор слышал только в архивных записях:

— Ваше Императорское Высочество, доктор Вельяминов изволит испрашивать аудиенции.

Кирилл глубоко вздохнул, поправил непослушные волосы и вдруг осознал, что даже не знает, какая у него сейчас причёска, развернулся и ответил коротко и просто, стараясь, чтобы голос звучал глухо и потерянно, как и подобает убитому горем сыну:

— Пусть войдёт.

С этой секунды игра началась. И обратного пути у этой игры не было.

Глава 2

Искусство слушать

Доктор Вельяминов вошёл в комнату той особой, выработанной десятилетиями придворной службы походкой, в которой почтительность удивительным образом сочеталась с профессиональным достоинством. Это был сухощавый, высокий человек лет сорока пяти, с аккуратно подстриженной бородкой, в которой уже серебрилась ранняя седина, и с тем неуловимым выражением лица, которое приобретают врачи, привыкшие сообщать сильным мира сего неприятные новости, не вызывая при этом августейшего гнева. Он был облачен в безукоризненный сюртук, на борту которого тускло поблескивал какой-то орден, и держал в левой руке кожаную папку с бумагами, очевидно, историю болезни или какие-то записи, касающиеся состояния умирающего государя. Кирилл, ещё не привыкший к тому, что его сознание обитает в чужом теле, отметил про себя, что этот человек представляет собой классический тип системного администратора от медицины, не столько лекарь, сколько управленец, координатор, связующее звено между постелью больного и тревожно гудящим ульем дворцовых служб. И уже одно это делало его потенциально полезным источником информации.

— Ваше Императорское Высочество, произнёс Вельяминов, останавливаясь в трёх шагах от кровати и склоняя голову ровно на тот угол, который предписывался этикетом при обращении к наследнику престола, я счёл своим долгом лично доложить вам о состоянии Его Величества, дабы вы не изволили тревожиться, полагаясь на слухи, которые, увы, имеют свойство искажать истинное положение вещей.

Кирилл, всё ещё сидящий на краю постели в своей нелепой ночной рубашке, медленно поднял взгляд на доктора. В эту секунду он остро, почти болезненно ощутил всю полноту собственной беспомощности.