Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

в начале замечали что 3-я неделя леченья вообще всем благоприятна, а на 4-й опять начинает становиться хуже. Точь в точь так было и со мною. На 3-й неделе Кренхена я иногда чувствовал себя точно как бы совсем был здоров и возмечтал о совершенном излечении. А на 4-й неделе стало видимо хуже. Правда, портили мое лечение припадки; от припадка как то сжимает грудные мускулы и вчера, н. пример, сейчас после припадка у меня ужасно усилилась хрипота. — Погода у нас тоже не лекарственная; вот уже дней 6 тарабарщина страшная, то солнце, то ветер, то дождь (вдень раза три) то туман. А сырость мне пуще всего. Еслиб Эмские воды да не в таком климате, право бы они всех излечивали. Здесь теперь особенно наехали русские. Штакеншнейдеры скучают как и я, но им конечно веселее жить, так как все таки они вдвоем. Я же один как перст. Иногда, особенно после обеда, тоска с которой ничто не может сравниться, а вечером и тошно и грустно, и в добавок ветер или дождь. Во все шесть недель ни разу барометр не стоял на хорошей погоде, так что если и были хорошие дни, то непременно завтра же надо было ждать перемены. Сама М-me Штакеншнейдер все сидит дома; она больна ногами, простудила еще в детстве и ревматизм; хоть она и недурна собой и, кажется, порядочный человек, но все таки странная охота жениться на больной женщине. — Других знакомых я почти не имею, с иными только кланяюсь. Немцы же здесь несносны, нестерпимы. Княжна Шаликова мне уже написала письмо из Рейхенгаля. — Остальные разъехались. Задача для меня, отпустит-ли меня на будущей неделе доктор, иль нет? Если б ты знала как мне здесь тяжело, то поняла бы что я об том только и забочусь когда отсюда выеду.

Твоему письму я пуще потому обрадовался, что узнал что вы живы и здоровы. Еслиб вчера не пришло оно, то вчера же послал бы телеграмму, с тем и шел. Напишу тебе во всяком случае, еще письмо (а может и два). Расцалуй и поздравь за меня Федичку три года — экой большой человек! А ведь я видел его когда ему было три минуты. — Рад ужасно что и твое здоровье (по письму твоему) лучше, а то я об тебе здесь таки думал. Заботы, Аня, лежат впереди! За работу надо садиться, а я все еще над планом сижу. Стал ужасно на этот счет мнителен. Как бы только удачно начать! Думаю, что падучая оставит меня в покое хоть в 1-е месяцы работы. А что если я слабее стал для работы, т.е. слабее материально, так что и работал бы, да голова долго уж выносить не может, как прежде бывало? До свидания, ангел мой, обнимаю тебя крепко, детишек благословляю, цалую. Ведь вот опять скоро в город, и опять деткам за двойными рамами сидеть Всем поклон, Ал. К-чу, Батюшке, няне. Карточку Гамбеты привез бы, да где достать? Еще раз обнимаю тебя, люби меня тоже, люби в самом деле. Только бог один видит как я тебя люблю.

Твой весь Ф. Достоевский.

Эмс.

17/29 Июля/74.

Бесценный друг мой, Аня, приписываю сегодня несколько слов ко вчера отправленному тебе письму, в ответ на твое, полученное мною вчера после обеда, уже после того как отправил тебе вчерашнее письмо. Ты верно и не воображала что твои оба последние письма придут почти в одно время. Но таков наш российский почтамт, — который делает, что хочет, что вздумается ему и на который нет закона. Задержать 4 дня лишних письмо, потому только что оно страховое! (Не в Германии же его задержали!) Ты пишешь, что рада моему оздоровлению, а в результате — я вовсе не вылечился, разве что легче немного, а каково то будет зимой. Впрочем у меня все еще продолжается припадочное состояние (третий день припадка). Эти припадки очень расстраивают грудь (сдавливают там что-то) и сверх того вчера и сегодня, здесь у нас, в проклятом Эмсе — дождь как из ведра. У нас и до того был 5 дней дождя, но вчера и сегодня это чорт знает что такое. Кренхен-ли или климат, но только здесь все почти очень потеют. Каково же при поте быть в такой сырости? По неволе простужаешься. Благодарю что незабываешь писать мне об детках, только об них и думаю, их и во сне вижу. Но прошу тебя, Аня, не давай мне больше комиссий. Вообще женщины думают, что если уж поехал куда, так у него в десятеро больше времени, чем у другого человека. Так н. прим. пишешь чтоб я зашел в Петербурге к Мих. Мих-чу спросить на счет тех 400 р. но векселю Голубевой. Но друг мой, я нахожу твое распоряжение весьма дурным. Кроме того, что я в Петербурге буду лишь мимоходом, жить в нем не могу, да и не хочу — я просто могу не застать Мишу: тогда оставаться лишний день в Петербурге, что-ли? Это все легко говорить. К Мише я конечно зайду, хотя и не обязуюсь выжидать его, но я удивляюсь почему ты не хочешь написать Мише? 30 июля срок, и если ты даже думаешь, что и ответу от Миши не дождешься, то все же надо бы ему написать, чтоб напомнить, чтоб показать что мы не забыли, и кроме того не хорошо оставлять такую сумму в его руках, а потому напоминание может подействовать охранительно. Не то чтоб я не доверял ему, но ведь… написать же тебе надо всего 4 строки счетом. А я почему еще знаю когда буду проезжать через Петербург. На будущей неделе я пойду к Орту, и что он скажет так и будет. Если он настоятельно велит остаться еще неделю, то я останусь. Велел же Кашлаков 6 недель Кренхена; а я пью Кренхен всего еще 5-ю неделю. Не нравятся тоже мне твои распоряжения о сю пору на счет писем в Париж и в Берлин. Но я еще может быть здесь промедлю. Если же буду проезжать через Берлин на скоро (потому — что мне там делать?) то будет хлопотливо нарочно бегать на poste restante за письмом. Что же до Парижа, то я, как ни рассчитываю, заключаю,