Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

чуть перестану пить и начинается опять по зимнему. А впрочем и в сжатом воздухе также было: чуть перестал лечиться и началось хуже, хотя уже не возвращаюсь к тому состоянию, в котором был до лечения. В этом действительно помог и сжатый воздух. Здесь вообще чувствую что как будто мне больше воздуху дышать. Но что за подлый здесь воздух! Веришь ли, Аня, я считаю Эмс даже хуже Петербурга по климату. Последние 8 дней была каникулярная жара (26 в тени). Но это равняется по мучению 37 Флорентийским (помнишь). Здесь мне открыли старожилы н.прим, вот какое свойство Эмса: чуть упадет ветер и хоть даже всего только 20 град, но все начинают потеть, все мокрые. Я в эти 8 дней 26 град. переменял по 4 рубахи в ночь. Но то скверно, что вдруг все стоит не шелохнется, воздух недвижим, и вдруг потянет откуда-то (из ущелья) буквально ледяной струей, — ну и простужаются. Насморк здесь вещь самая обыкновенная. В эти дни просыпаясь в 6 часов, я недоумевал каждый раз смотря в окно, в чем выйду? — весь укутанный или на легке, потому что туман, целое облако, мрак и сырость, через полчаса все расходится и опять блеск. Вчера и третьего дня были дожди и много туману и мне было хуже. — Но всего больше потел я потому что все ходил в моем драповом пиджаке, хоть и в белом жилете. Мне сказали что я непременно простужусь окончательно если не заведу летнего платья из коломянки и я принужден был заказать за 17 талеров. Сегодня будет готово, но цвет и выбор мне не нравится, да и матерья не английская а здешняя. Одним словом здесь все ужас как дорого. Жилет мой белый, от другого портного, (3 талера) нельзя носить. Я купил еще шляпу [впрочем] еще как приехал, 2 талера, — эта вышла недурная. Одним словом, милая моя Анечка, я предчувствую что ты, читая письмо это, обвинишь меня в эгоизме: «все об себе да об себе». А ты не поверишь, друг мой бесценный, как мне тяжело без вас! Здесь много детей; чуть услышу детский голос и у меня захолодеет на сердце. Вчера, к вечеру, перетащившись на новое место, только и думал что о тебе, да об детках. Так грустно стало вечером. Жду с нетерпением письма от тебя, рассчитываю что получу в среду [Пишу]. Пиши больше об детках. Я прочел рассказ об мужике и Феде164. Княжне Шаликовой и она разахалась от восторга, равно как и о перемене голов. Веришь ли писал тебе в прошлый раз письмо, а ведь даже не помню что писал и при каких обстоятельствах на почту отдал: совсем померкло все в голове и должно быть этот раз был сильный припадок.

Обнимаю тебя изо всех сил, цалую детишек (что делаю мысленно каждый день) всем поклон, батюшке и Александру Карловичу: няне тоже не забывай ей водочки. — [Подлый] Висбаденский поп напомнил мне о проигранном пари и потребовал чтоб я внес 25 талеров в славянский комитет; непременно внесу, [с… он сын]. Вот грубая-то тварь. Я сам впрочем был с ним не совсем вежлив. Если еще раз сойдусь — разругаюсь: редко встречал что нибудь антипатичнее. Вообще, чувствую, что у меня здесь сильно страдает печень. Апетит хорош но странно; я не только не пополнел, (как в Старой Руссе) но еще похудел.

До свидания мой ангел бесценный, обнимаю тебя, [и веришь ли] цалуй Любу и Федю; Люба-то меня помнит, но помнит-ли Федя?

(На всякий случай мой адрес: Bad-Ems hôtel Ville d'Alger №4–5 но пиши непременно попрежнему poste restante)

Твой Достоевский.

Эмc.

Пятница 17/5 Июля/74.

Милочка моя Аня, вчера получил бесценное письмо твое и боюсь что опоздал ответом на него, ибо хотел сперва, сходить к доктору и только узнав его решение написать тебе; сегодня же задержали разные мелкие пустяки, так что теперь уже 11 часов утра и не знаю успеет ли пойти сегодня это письмо. — Приход каждого твоего письма для меня равен какому то «освобождению», накануне и за два дня я становлюсь боязлив и мрачен: «все ли там благополучно, не случилось ли чего?» Не поверишь, как я стал мнителен и раздражителен. Очень рад, что будешь писать каждые 5 дней. Известия о детях мне необходимы. Не могу смотреть даже здесь на детей хладнокровно, а если заслышу где писк детский, то впадаю в тоску и в дурные предчувствия. Раздражительность мою приписываю леченью: у всех говорят, так же расстраиваются нервы и в особенности страдает печень. По моему и мозг. — Ты пишешь о своем леченьи; но только плохо, что лишилась апетита и худеешь. Кончай скорей эту воду, Аня, допей ее и принимайся есть все безо всякой диэты, а то это значит только мучить себя. — Пеняешь мне зачем я пишу только 5 страниц. А потому во 1-х что каждый раз боюсь опоздать на почту, во вторых что положил писать чаще и наконец чтоб была пустая страница для обертки письма, иначе все через конверт просвечивает. — Всех вас очень люблю и цалую 1000 раз, Деткам напоминай обо мне. Наблюдай особенно Любу, так как она в тебе более нуждается чем Федя, у которого своя няня, у ней няня только Федина. Теперь расскажу поскорее что надо о себе. Припадочное состояние продолжалось дней шесть. Есть здесь один Кублицкий, очень похож на Полонского во всех отношениях, и даже также как у Полонского ноги болят. Я с ним иногда встречаюсь и говорю, но ходить с ним не могу, потому что он одну ногу едва волочит, он же претендует, что я слишком скоро хожу. Раз утром в 8 часов (5 дней тому назад), на другой день (как я переехал на новую квартиру) слышу окликает меня, в [аллее] (по которой я по обыкновению прохаживаюсь полчаса после утренней воды) Кублицкий: «Ф. М — а у вас нет лихорадки?». Я оглянулся: «что это вам так прямо вздумалось начать с лихорадки, точно выстрелили, нет, никакой у меня нет лихорадки». «Я к тому что в середине лечения, многие ощущают обыкновенно лихорадку, или тяжесть в ногах, боль