Метамодерн в музыке и вокруг нее - Настасья А. Хрущева

Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 62

Орфа, таков портретированный барочный аффект музыки Игоря Стравинского, таковы сложносоставные теологические аффекты статичной музыки Оливье Мессиана.

Культовое произведение Джона Кейджа Сонаты и интерлюдии для препарированного фортепиано (1948) основано на девяти неизменных индийских эмоциях: героика, эротика, удивление, радость, печаль, страх, гнев, неприязнь, и общий фундамент их всех – спокойствие. Эта индийская «эмоциональная статика» отбрасывает отблеск на большое количество других сочинений Кейджа (например, его Шесть историй для скрипки и фортепиано), а уже через кейджевскую музыку – на огромное количество других произведений эпохи. Так утраченный барочный аффект возвращается музыку совсем с другой стороны – его приносит Восток.

Главным репрезентантом теории аффектов в музыке XX века становится также инспирированный Востоком минимализм. Именно в нем эмоция предстает предельно статичной и предельно проявленной, абсолютно внятной и абсолютно непереводимой в вербальное измерение.

Музыку самых разных минималистов, кажется, можно взять и объединить в одну «папку», а потом разложить ее по «файлам»: радость, скорбь, ликование, спокойствие. А потом переложить каждый трек в какой-то другой файл – и это тоже будет правдой. Потому что аффект одновременно определен и неопределим; его поиск и тоска по нему – единственный универсальный сюжет истории музыки.

осцилляция: pro et contra

Теоретики метамодерна говорят об «осцилляции» (колебании) как об основном его свойстве: высказывание метамодерна колеблется между прямотой и ироничностью – отсюда метафора маятника.

Посмотрим, как она происходит.

Что означает «прямое высказывание» в контексте метамодерна? Возвращение энергии прямого высказывания модерна, но на новом уровне. Модерн заключает в себе фигуру «бурения», взрывания поверхности, вертикали; эта вертикаль создается некой сверхидеей, которой подчинена его форма. Постмодерн – наоборот, утверждает фигуру «плоскости», горизонтального сглаживания тотальной иронией, и утверждения отсутствия возможности универсальной сверхидеи. Метамодерн, продолжая осознавать отсутствие этой сверхидеи, начинает снова «серьезно играть» в нее.

Постоянное скольжение по Интернет-пространству провоцирует особую гибкость и нелинейность мышления: оно становится способным вбирать в себя противоположные идеи, не теряя при этом целостности. Мы осознаем свое реагирование на тот или иной тип высказывания или код, но это осознание не мешает и нашему прямому проживанию этого кода. Эти вещи происходят одновременно, параллельно, а не осциллируя от одного к другому. Слово «колебание» в этом смысле не совсем точно: в метамодерне прямое высказывание и ирония не сменяют друг друга, а сосуществуют в единстве – а если и сменяют, то с частотой, невидимой для человеческого «глаза», с частотой, воспринимаемой как неподвижность.

Ю. Рыдкин пишет: «Для рефлексивной реализации этой интенции metamodernism в качестве магистрального мема предложил колебания маятника, притом эти воображаемые осцилляции могут проходить и со сколь угодно большой амплитудой, и в гиперскоростном режиме, то есть так быстро, что разновременные точки раскачивающегося стержня сливаются воедино, как у включённого пропеллера, образовывая эдакий гипнотический мираж, марево, которое впору интерпретировать как ауратизацию субъекта на обломках постмодерна»[145]. Осцилляция происходит, но она столь быстра, что маятник превращается в марево, ауру, пятно.

…Так была ли осцилляция? Не так уж и важно, воспринимать прямое и непрямое как два полюса притяжения, между которыми аффект осциллирует, или как единое целое, сцепляющее оппозиционнную пару. Осцилляция – все равно точный термин, потому что он относит к – пускай и статичному – волнению, которое неизбежно сопровождает восприятие метамодернистского искусства.

Осцилляция метамодернистского аффекта задолго до его появления была описана Бартом как дрейф: «Удовольствие оттекста – это не обязательно нечто победоносное, героическое, мускулистое. ‹…› Удовольствие вполне может принять форму обыкновенного дрейфа. Дрейфовать я начинаю всякий раз, когда перестаю оглядываться на целое, прекращаю двигаться (хотя и кажется, будто меня носит по воле языковых иллюзий, соблазнов и опасностей), начинаю покачиваться на волне, словно пробка, насаженная на упрямое острие наслаждения, которое как раз и связывает меня с текстом (с миром)»[146].

Аффект метамодерна – это дрейф медленного раскрывание постмодернистских кавычек: оно происходит не только потому, что нам больше не нужно никого цитировать. Признание в любви уже не нужно обрамлять кавычками, чтобы добавить ему отстранения: реципиент метамодернизма изначально отстранен и одновременно готов к погружению в аффект, его восприятие изначально амбивалентно, и в самом простом и прямом тексте он видит осциллирующие, а точнее – одновременно существующие противоположные смыслы, сходящиеся в одной сверкающей пульсирующей точке – точке аффекта.

Новая меланхолия и новая эйфория

Меланхолия являет собой парадокс стремления скорбеть, которое предшествует и предвосхищает потерю объекта.

Дж. Агамбен[147]

Раскрывая коробку статики (медленный анбоксинг), разворачивая упаковочную бумагу атрофированности, находим сам метамодернистский аффект: меланхолию и эйфорию, сливающиеся в единое осциллирующее целое. Начнем с первой из них.

меланхолия

Как излечить меланхолию?

Хильдегарда Бингенская пишет: «сок мальвы растворяет меланхолию, сок шалфея высушивает ее, оливковое масло утоляет усталость больной головы, а уксус извлекает болезненный шип меланхолии». Есть и другие лекарства – птичье мясо, легкое лебедя.

А Константин Африканский рекомендует тимьян, шафран, черную и белую чемерицу в равных количествах, разведенные в горячей воде. Вскипятить, уварить на треть, процедить, вылить в котелок, добавить непрозрачный сахар, вино с пряностями, всего семь фунтов. Варить, снять пену, пить по пять унций с небольшим количеством миндального масла.

Ибо сок мальвы растворяет меланхолию, сок шалфея высушивает ее, оливковое масло утоляет усталость больной головы, а уксус извлекает болезненный шип меланхолии.

Но избегайте мандрагоры – это запретный плод, опасный для познания, носительница смерти и экстаза.

Константин Африканский прописывает влажные и теплые блюда – свежую рыбу, зрелые фрукты, ягнятину, цыплят, мясо различных животных женского пола.

Меланхолия связана с черной желчью, а потому требует одновременно и возбуждающих, и успокоительных средств. Поэтому рекомендуют опиум. Белладонну, дурман, белену.

Молоко – идеальная субстанция, оно смягчит и омолодит меланхолика, что ему крайне необходимо. Молоко дарует детскую кровь.

Черная желчь, одновременно темная и блистательная, способна и затемнять, и высвечивать: где встречается меланхолия, начинается раздвоение. Сатурн – это «черное солнце меланхолии».

От черной желчи при меланхолии помогают сиропы и отвары из чемерицы, скаммония, кассии, горькой тыквы, ревеня, с добавками ароматических трав, терминалии цитрины, миндаля, фисташек. И, конечно, рвотный камень. Рвотный камень выводит черную желчь[148].

Меланхолия – важнейший аффект эпохи метамодерна; в последние десятилетия она особенно активно стала проявляться как в художественном, так и в культурологическом пространствах: фильм Ларса фон Триера Меланхолия, фундаментальная психоаналитическая работа Юлии Кристевой Черное солнце: депрессия и меланхолия[149], «истории меланхолии» Жана Старобинского и Карин Юханнисон[150].

Можно выделить пять типов меланхолии – или пять троп, по которым

Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 62