Деревенские истории (сборник рассказов) - Михаил Геннадьевич Кликин
И что бы тут парочку фонарей не поставить? – траты-то копеечные!
Да хоть бы на веранде свет включить можно было — сразу бы веселей и проще стало. Но нет – бородатый доцент Борис Борисыч ровно в одиннадцать часов выкручивает из щитка пробки и уносит их в свою комнатушку. Это у него обязанность такая – за студентами следить, чтоб они водку с портвейном не пили, порнографическими картами не играли и прочих беспорядков не устраивали. Без света попробуй-ка, похулигань: только и остаётся, что песни под гитару попеть, радио послушать, да девчонок обсудить тихонько – чтоб они через тонкую стенку услышать не могли. Час-другой – и угомонилась компания. Скучно же в темноте.
Вот хорошо, что Вольдемар предусмотрительный – и фонарик у него есть, и батарейки запасные привез. Жмотистый только, никому свое богатство не доверяет. Даже до сортира добежать...
Щелкнула тугая кнопка; на потолке возникло световое пятно и тут же соскочило на стену; неясный луч обежал комнату, отблёскивая на никелированных дугах кроватей, упёрся в стоящий на тумбочке будильник. Погас.
— Восемь минут четвертого.
— Спасибо, Вольдемар.
— Не называй меня так!
— Прибили их там... Прибили...
* * *
Серёга Цаплин месил сапогами грязь и ухмылялся: славный получился марш-бросок, почти как в армии; и отдохнули славно, отвели душу – завтра, пожалуй, всё тело болеть будет, а ноги, наверное, и вовсе отвалятся. Всё происходящее забавляло Серёгу, хотя бегущий рядом приятель его безбашенного веселья не разделял. Коля Карнаухов шестнадцать лет прожил в небольшом селе, и он лучше Серёги понимал, во что они вляпались.
— Говорил я тебе, — пропыхтел выбивающийся из сил и стремительно трезвеющий Коля, — не лезь ты к ихним бабам! Предупреждал ведь!
Тракторный дизель взревел где-то совсем уже рядом. Замелькали за редкими деревьями отблески фар.
— Не отстают! — хохотнул Серёга. — Помимо дороги через кусты попёрли!
— Ты троим рожи разбил, — выдохнул Коля. — Они уже не отстанут.
— Не дрейфь, Колюня! Ты тоже молодец – заводиле нос сломал!
— Я нечаянно! Я пьяный был!
Трактор вымахнул из кустов, и был он похож на разъяренное чудовище: глаза горят, дым валит, земля клочьями в стороны разлетается, рык горло раздирает. Беглецы рванули вправо, уходя от света фар, надеясь укрыться в молодой березовой поросли, прежде, чем их заметят. Поздно! Их увидели. Из болтающейся телеги-четырехтонки такой вой понесся, что даже дизеля слышно не стало.
— Человек двадцать! – определил Коля, холодея от мысли, что жить им, возможно, осталось считанные минуты.
— Уйдём! — азартно рявкнул Серёга, врываясь в заросли березок. — Не отставай!
Что-то большое и чёрное шевельнулось близко, раздвигая ветки, ломая тонкие белые стволы. Тяжёлая вонь обожгла ноздри – Коля даже задохнулся. Свет фар ударил его в спину. Он кубарем полетел вперёд, но успел заметить, что большое и чёрное, возящееся рядом, – это вспухшая трёхногая корова с обломанными рогами и изодранной грязной шкурой. Он увидел один её глаз – слепой комок слизи с червями. Он запнулся и упал, успев заслонить локтем лицо. Тут же вскочил, хватаясь за гнущиеся деревца. И побежал, покатился, понесся сквозь молодой лесок, слыша, как настигающий трактор с хрустом подминает берёзки, как гремит скачущая телега, и как победно ревёт пьяная деревенская шпана.
Кругом была вонь.
* * *
— Они утром вернутся, — уверенно заявил Иван Панин. — Светать начнет ¬– и появятся.
— От Борисыча влетит, — сказал Димка Юреев, уже и сам уставший от своей истерики.
— Спите! — зло шепнул Миха Приемышев, пряча голову под подушкой. — На работу завтра!
— Сегодня, — поправил Вовка Дёмин и шумно завозился – его кровать была самой скрипучей.
Минут через пять в комнате наконец-то установилась расслабленная тишина, и кто-то даже засопел сонно, подхрапывая. Но вот негромко лязгнуло оконное стекло, плохо закрепленное в раме, и сопение тут же прекратилось.
— Слышали? — приподнялся Димка Юреев; голос его зазвенел от напряжения.
— Девчонки балуют, — зевнув, отозвался Иван Панин. — Они уже третий день грозятся отомстить за то, что мы их пастой измазали. Повесили, наверное, гайку на окно, и дергают сейчас за ниточку. Я сам так сделать хотел.
— Да что же это такое! — запричитал Миха Приемышев. — Дадите вы мне поспать сегодня или нет?!
В завешенное окошко стукнуло отчетливей.
— Ну точно – девчонки, – сказал Иван. — Пионерлагерь какой-то. Могли бы и поинтересней чего придумать.
— Это наши вернулись, — уверенно заявил Димка, садясь в кровати и глядя в сторону окна. — Вовка... Володь!.. Эй! Вольдемар!
— Ну чего вам?!
— Посвети фонариком. Кажется, Серж и Колюня вернулись.
Иван Панин, далеко свесившись с постели, сдвинул в сторону свой чемодан и дотянулся до свечного огарка, прячущегося в углу за кроватной ножкой. Миха уже чиркал отсыревшими от лежания на подоконнике спичками – три сломались, четвертая с шипением зажглась. Димка Юреев на огонь покосился неодобрительно, но напоминать о том, что доцент Борисыч свечками пользоваться настрого запретил, не стал – все это и так отлично помнили.
В комнате было зябко: щитовой барак выстывал быстро. Прежний руководитель, старенький Максим Юрьевич с кафедры теплотехники, холода не любил и потому следил, чтобы огонь в крохотной котельной, пристроенной к домику, не угасал всю ночь – либо назначал дежурного, но чаще сам перебирался в обшитую кровельным железом каморку и до самого рассвета чутко дремал на нарах возле чугунной печки, прижимался к горячим трубам, обмотанным рваными фуфайками, и похрапывал – будто большой домашний кот мурлыкал. Едва жар спадал, Максим Юрьевич переставал мурлыкать и просыпался. Тяжелой кочергой он ворошил в горячем горле печи, а потом кормил её кусками антрацита, выковыривая их из жестяной мятой ванны.
Максим Юрьевич заболел первого октября. Заменивший его доцент Борисыч топить котел ночью запретил, и выдал каждому по дополнительному одеялу. Проку от них, впрочем, было мало, так что все, кроме каратиста Ивана, быстро приучились спать в одежде.
— Ну чего там? — спросил Димка Юреев. Он единственный не вылез из койки. Остальные собрались у черного, будто кусок угля окошка и
