Молот Пограничья. Книга VI - Валерий Пылаев
Вблизи ящер выглядел… пожалуй, странно. Черная броня — толстая, матовая, та самая, которую еле пробила пуля из «холланда» — покрывала тушу не целиком. Кое-где поверх нее, ближе к хребту, висели лохмотья бурой линялой чешуи, сухой и ломкой. А еще выше, на самых кончиках роговых пластин, я заметил третий слой — зеленоватый, гладкий, с болотным отливом. Его было немного, ошметки, но я узнал цвет.
Такая чешуя была у ящериц лесной братии Черного Ефима — у самых мелких, еще не успевших обзавестись более плотной броней и гребнем на голове.
Три слоя. Тварь росла и линяла, росла и линяла. Будто рывками, наращивая новую шкуру прежде, чем старая успевала полностью отвалиться, стираясь о камни и ветви. Не за неделю, конечно, может, и не за две — но все равно куда быстрее положенного. Слишком шустро даже для тех таежных далей, из которых ящер приперся на Пограничье.
Впрочем… Это Тайга — тут и не такое случается.
Я провел пальцами по зеленоватому ошметку. Мягкий, еще теплый.
— Ваше сиятельство. Там кто-то идет.
Нервный окрик егеря дернул меня из размышлений обратно в лес к мертвому ящеру. Из-за елок, шагах в пятидесяти, появилась высокая тощая фигура. Сначала шляпа с обвисшими полями, потом посох, потом все остальное. Старик в грязно-сером балахоне с обтрепанными полами, которые волочились по снегу. С седой растрепанной седой бородой, полной еловых веточек, и мокрыми обмотками поверх доисторических сапог — тех же самых, что он носил в начале осени.
Молчан.
За спиной щелкнул предохранитель. Я обернулся и покачал головой — не нужно.
На мгновение я вдруг почувствовал что-то очень похожее на стыд: мог бы и подумать о старике, пока северный берег кишел мертвецами — но не вспомнил, не послал проведать. Таежное зверье его, конечно, не трогало — а вот упыри вполне могли. И одной Матери известно, хватило ли бы лесному колдуну сил защититься.
Но старик стоял передо мной живой и, кажется, невредимый. Уже хорошо.
— Здравствуй, дедушка Молчан! — крикнул я.
Урусов покосился на меня. Хмуро, но скорее с любопытством — будто хотел спросить, откуда в зимней Тайге взялся одетый в лохмотья дед. Видимо, в сторону Орешка старик ходил нечасто — если вообще ходил.
Молчан остановился в десятке шагов за тушей ящера и чуть наклонил голову. Из-под шляпы блеснул единственный глаз.
— Ну здравствуй, Игорек.
Голос остался прежним — ворчливым и скрипучим, как плохо смазанная петля. Но я заметил, что сам Молчан изменился — и, пожалуй, не в лучшую сторону. Раньше он выглядел чудаком. Из тех, что выбрали жить в лесу, устав от людей, и вполне могли о себе позаботиться.
Теперь — просто стариком. В неряшливой одежде, с давно не чесанной бородой и глазом, рассеянно смотрящим чуть мимо, словно за моим плечом происходило что-то интересное.
Молчан подковылял к туше ящера и долго смотрел, пожевывая губами.
— Какую животину загубил… Самому-то не жалко?
— Так уж бывает, — вздохнул я. — Иначе бы она нас, пожалуй… того.
— Да не тронут они. — Молчан поморщился и ткнул посохом в снег. — Если сами не полезете. Жила бы себе и жила, а вы приперлись с ружьями — и готово… Не надо вам в Тайгу, не место здесь для человека.
— Ну, а как иначе-то, дедушка? Вон зверье какое — надо следить, как бы чего не вышло, — вдруг подал голос поручик. Вежливо, но с той снисходительностью, с которой молодые порой разговаривают со стариками, заранее уверенные, что те уже давно выжили из ума. — Порядок должен быть.
Молчан развернулся к нему — медленно, всем телом.
— Это от тебя-то — порядок? — Единственный глаз уставился на поручика, и тот осекся. — За собой последи лучше. Деревья ломаешь, зверье пугаешь только. А Тайга сама разберется. Без вас жила как-то — и дальше поживет.
Поручик густо покраснел и тут же сник — желания продолжать беседу у него явно не возникло. А Молчан уже повернулся ко мне — и рассеянность из глаза на секунду ушла. Взгляд стал прицельным, острым — каким я его помнил.
— А ты, Игорек, как не понимаешь? Брат пропал, отец сгинул — а ты все туда же. Лезешь, все ищешь чего-то.
Над тушей ящера повисло молчание — только молодой скуластый егерь едва слышно откашлялся в кулак. Про отца и брата на Пограничье давно знал каждый, но от юродивого старика, пришедшего из Тайги, слова прозвучали не как воспоминание или сплетня — куда более зловеще.
То ли предупреждение, то ли… попробуй тут пойми.
Я не поленился бы уточнить. И заодно спросить, что творится дальше на севере, куда не смеют соваться ни егеря, ни вольники — Молчан наверняка ходил дальше всех даже зимой. Может, я даже попытался бы выпытать хоть что-то про рубежные ками…
Но старик уже развернулся и побрел прочь, бормоча себе под нос. Шагал, переставляя посох и подметая снег балахоном. Вроде бы медленно и неуклюже — но не успел я попрощаться, как елки сомкнулись за его спиной.
— Занятно… — Урусов проводил Молчана взглядом. — Ваш знакомый?
— Можно сказать и так. — Я пожал плечами. — Знахарь, живет за рекой давно. Зверье его не трогает.
— Больше похож на сумасшедшего, — буркнул поручик. Сердито и недовольно — явно обиделся.
Седобородый егерь негромко кашлянул, поморщился и отвел глаза — но говорить ничего, конечно же не стал. Урусов покосился на него и тоже помолчал — вместо этого махнул рукой, разворачиваясь, и то ли скомандовал, то ли просто проинформировал:
— Ладно. Идем обратно. Нечего нам тут больше делать.
Они со штабс-капитаном тут же ушли вперед, за ними егеря. Поручик замыкал — старательно глядел под ноги и к деревьям больше не прислонялся.
Мы с Аскольдом двинулись чуть позже, когда до мелькавших среди деревьев спин было уже шагов двадцать.
— Молодец. Хорошо держался.
Я нисколько не покривил душой: бывалые егеря дрогнули, когда ящер попер в атаку, а парень стрелял как заведенный. Чуть ли не очередью — пуля за пулей, спокойно, прицельно.
Горчаковская порода, чего тут еще скажет.
— Да так себе, Игорь Данилович. — Аскольд мотнул головой.
