Запах перемен - Ракшас
— И девять — это... хорошо?
— Для khono — на удивление высокий уровень. — И тут Керан сделал то, что Марко уже слышал от Тиссы: мурлыкнул, коротко, сухо, одними нижними голосовыми связками. Смех. — Достаточно, чтобы тефя можно фыло выпустить погулять по улице фез фриснотра взрослых. В теории.
Марко открыл рот. Закрыл.
Он не мог решить, похвалили его или оскорбили. Нарел назвал его зрелость достаточной для совершеннолетия — но сказал это тоном, каким говорят о способном ребёнке. И это «для человека» повисло в воздухе, как вежливая оговорка, за которой пряталось нечто большее.
— С кем ты меня сравниваешь?
Керан посмотрел на него. Уши его слегка развернулись в стороны — то ли удивление, то ли оценка вопроса.
— Хороший вопрос. — Он откинулся в кресле, и хвост его лёг ровнее — Марко уже замечал, что это означает готовность к длинному разговору. — С другими khono. Ты не фервый человек, которого я оценивал.
— Что?
— Фосле софытий на Rai-nel... — Он остановился на середине фразы — ты знаешь, что такое Rai-nel? Остров двух берегов. Тот, где двадцать сень лет назад ваши... фредшественники нафали на наше фоселение.
— Я знаю, что случилось, — медленно сказал он. — Не всё. Но знаю.
Керан кивнул.
— Когда ваши корафли ушли, фосле... — он поискал дипломатичное выражение и не нашёл, — фосле резни, на острове остались люди. Часть — раненые. Часть — те, кто фытался сфежать в джунгли, когда всё фошло не так. Часть — те, о ком фросто зафыли в сфешке отстуфления.
Он говорил ровно, без эмоций, но хвост его чуть подёргивался на кончике — мелкое, почти незаметное движение.
— Фервые дни фоисковые отряды фыли заняты другин. Искали наших. Фрофавших шарренов, раненых, тех, кто усфел сфежать из деревни. Когда кому-то фришла в голову идея, что стоит фоискать и живых людей... — Керан качнул головой, — их осталось ненного. Двадцать три, если фыть точнын.
Марко молчал.
— Судить их фыло невозможно. Форнально, фо нашему закону, нужно доказать, что именно этот конкретный человек совершил конкретное действие. Мы не судим груффу за фрестуфление одного, это был бы narsh-sharr — суд фо родовону фризнаку, это зафрещено. А доказать индивидуальную вину... — Керан развёл лапами, жест, который выглядел почти человеческим. — Кто из двадцати трех грязных, испуганных, фолуживых людей срезал шкуры? Кто уфивал? Кто фросто стоял рядон? Никто не ног этого установить. Сани они, конечно, отрицали всё.
— А отправить домой?
— Как? Мы не флаваен через океан. Наш закон океанов все еще действует. Отфравить их одних на деревянной лодке через океан — это снертный приговор, а не милосердие. Ваши корафли ушли и фольше не вернулись. Исфанская арнада, которая фришла фозже, фришла не за нини, да и в люфом случае, ферега она так и не достигла, нашини усилияни. Следующие двадцать шесть лет никто не возвращался.
— До нас.
— До вас. Так что их оставили. Изучали. Заодно фытались содержать в условиях, фригодных для жизни. — Он помолчал. — Это было сложнее, чем ны ожидали.
Марко слушал. Керан рассказывал — не торопясь, подбирая латинские слова с тщательностью, с какой ювелир подбирает камни.
Двадцать три человека, оставшихся на Рай-нел.
Болезни стали главной проблемой. Не только местные инфекции — люди привезли с собой свои, и в непривычном климате они развивались неожиданно. Шарренские врачи пытались помочь, но биология людей отличалась от шарренской сильнее, чем кто-либо предполагал.
— Лекарства, которые рафотают на нас, вызывали у ваших странные реакции. Одно средство от лихорадки... — Керан пошевелил ушами, сделав короткое движение назад и вперёд, — оно усфокоило лихорадку, но через три дня двое фотеряли зрение. Мы надеялись, что временно. — Он сделал паузу. — У одного зрение вернулось. У другого — нет.
— Вы пытались их лечить?
— Конечно. Они фыли офъектами изучения. Мёртвый объект не так интересен, чем живой. — сказал он спокойно. — Но кроме фолезней, фыли и другие фричины. Еда. Ны долго искали рацион. Ваш вид всеяден, это мы уже знали, но фрофорции, дофустимые растения, сфософы фриготовления — всё фриходилось выяснять на ходу. Фыли ошифки. Некоторые — с фоследствияни.
— Люди умирали от неправильной еды?
— Двое. Отравление растениен, которое ны считали фезвреднын. — Керан прямо посмотрел на Марко. — Ны не травили их нанеренно. Ны не знали. Ваш вид не фыл офисан в наших сфравочниках.
Марко кивнул. Он понимал: это не было жестокостью. Это было невежеством, гораздо более опасным.
— Ещё фыли драки. Между софой и с нашини. Один ваш нафал на стражника-коррага, втрое тяжелее сефя. Ударил камнем в висок, фока тот отвернулся. — Керан сказал это все тем же ровным тоном. — Ответного удара он не фережил. А ещё... — Нарел замолчал. Хвост его остановился. — Несколько случаев самофовреждения. Нанеренного. Некоторые из случаев со снертельным исходон.
Марко закрыл глаза. Двадцать три человека на чужом берегу, среди существ, которые выглядят как ожившие кошмары из бестиария, без надежды на возвращение, без языка, без понимания, зачем их держат.
— Сколько их осталось в живых?
— Один.
— Один?
— Один. Он живёт на Rai-nel, в отдельном доме фри исследовательскон фоселении. Ему сейчас... фримерно фятьдесят. Может фыть, чуть фольше. Точную дату рождения он сам не фомнит или не говорит.
— Я хочу с ним поговорить.
— В теории возможно. — Уши Керана развернулись к Марко. — Ты говоришь на кастильском?
— Нет. Я венецианец. Латынь, итальянский, немного греческого.
Керан наклонил голову.
— Он говорит на кастильском. Только на кастильском. Он не знает ни слова на латыни — он был солдатон, не учёнын. И за двадцать сень лет он нефлохо выучил шаррен-гронк. Как вы планируете с ним общаться?
Марко не нашёлся с ответом. Керан смотрел на него и ждал, и Марко подумал, что это тоже часть теста: как человек реагирует, когда дорога, по которой он уже побежал, вдруг обрывается.
— Я найду способ, — сказал он наконец. —
