Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
Объединяющее начало сегодняшних реалистов – опыт повседневности людей в новых обстоятельствах, исторических или личных. Отсутствие умиления по отношению к униженным или оскорбленным, недоверие к социальному детерминизму, точнее, понимание его недостаточности («противопоставление плохого капиталиста хорошему пролетарию устарело»[193]). Хотя социальное поведение героев по-прежнему важно как свидетельство их легитимности в обществе, их борьбы за выживание.
Несколько планов натурных съемок мелькнет в начале фильма «Класс» (Лорана Канте) о школе, расположенной в «проблемном» районе Парижа, чтобы замкнуть действие «Между стен» (оригинальное название фильма). Здесь лысеющий, но совсем не старый учитель со стертой внешностью преподает французский разноцветным подросткам: арабам, китайцам, африканцам. Учителя зовут Франсуа. Его играет Франсуа Бегодо, непрофессиональный артист, журналист и писатель, бывший учитель, описавший свой преподавательский опыт в документальной прозе «Между стен», по которой Канте снял этот фильм. Роли учеников играют реальные ученики, их родителей – реальные родители. Сцены в классе занимают практически все время фильма, ненадолго расширяя его пределы в коридоры, учительскую, школьный двор. Учителя, неразличимо смешанные с артистами в ролях учителей, обсуждают детей («Я учу таблице умножения, иногда математике», «Они – животные, я больше не могу», «Я хочу, чтоб мой будущий ребенок был таким же умным, как Вэй»), а также дисциплинарные и гуманитарные действия – сбор, например, подписей в защиту мальчика, родители которого депортированы.
Уроки в разные дни сняты как один урок в течение года, удостоверяя не только классицистское единство места/времени/действия в постклассическом фильме, но бесконечный учебный процесс в самом широком смысле, не говоря о буквальном.
Кажется, что такой фильм должен был снять американский документалист Фредерик Уайзмен, большой знаток и исследователь социальных институций, снимавший повседневность таких учреждений как фрагменты «естественной жизни», «практически, если так можно выразиться, природоведение», становящееся хроникой социального существования[194]. Но снял его режиссер игрового кино, выбрав неожиданный для себя метод организации материала, интонацию и монтаж.
Франсуа, герой и актер (проживающий, одушевляющий на экране свой личный опыт), выверяет произношение, занимается грамматикой неродного ученикам языка, поясняет различие устной речи и письменной, дает задание написать автопортреты. Именно автопортреты, а не автобиографии (не истории их жизни), не столько давая закрытым, закомплексованным или наглым ученикам возможность представить себя другими, сколько разглядеть, как они себя видят. Книжка для чтения в этом классе – «Дневник Анны Франк». «Но наши жизни не столь яркие», «Нам нечего писать в свои четырнадцать лет!». Каждое движение Франсуа навстречу ученикам вызывает противление, недовольство, подножки. Но он, и срываясь, и не унижая себя лицемерной политкорректностью, изо дня в день, от урока к уроку, безжалостно, искренне, безрезультатно, но также и видя летучие плоды усилий, гнет свою линию. И проигрывая в этой борьбе, и не сдаваясь. И открывая в учениках – иногда всего лишь на мгновение – способность к сообщительности.
Пропасть между учителем и учениками столь велика или вообще неодолима, что никакие традиционные – психологические или педагогические – навыки тут сработать не могут. Как не срабатывают они в рассуждениях по поводу многообразных синдромов «постколониального» общества, действительно важных для подобных сюжетов. Но Канте с Бегодо снимают, а точнее, исключают из «Класса» эту проблематику, предлагая вопросы посложнее или вообще неразрешимые.
Учитель французского в этой камерной – в прямом смысле слова – истории стоит перед выбором, никак, впрочем, его не артикулируя: упражнять ли собственную терпимость (она же – профессиональная необходимость), которую третируют, не прощая ни взгляда, ни сло́ва учителя, неуправляемые ученики? Или дать им волю жить по собственным правилам, не заботясь ни о шансах на будущую жизнь (исключенного из школы мальчика отправят в Мали, и Франсуа не сможет помочь), ни о тонкостях, например, сослагательного наклонения несовершенного времени? Ответов Франсуа не знает, при этом не позволяет себе уподоблять проблемы учеников расовой принадлежности и ведет с ними безустанные дискуссии не только «по теме урока», но побуждая хоть на секунду задуматься, даже если они готовы только хамить или замыкаться без надежды на коммуникацию.
В финале одна из девочек, которую Франсуа, пренебрегая политкорректностью, оскорбил, назвав «обкуренной» (за что получил донос директору школы), признается учителю, что прочла «Государство». Ей понравился там один хмырь, задававший вопросы (Сократ, подскажет Франсуа), а «укурки» – скорчит она рожу учителю – «такие книжки не читают». Но этот разговор припасен напоследок, перед тем как класс опустеет и камера зависнет, задержит свой взгляд в безопасном безлюдном пространстве.
А на первом уроке французского в начале учебного года ученики бузят, зевают, пишут друг другу записки, играют с мобильниками. Франсуа поясняет непонятные слова в тексте: «впредь», «снисходительность». «Вас должно было осенить», – забывшись после каникул, не подбирает слов учитель. И мгновенно натыкается на вопрос: «Что значит „осенить“?»
Белая девочка, услышав пример учителя, заготовила подножку: «Вы всегда используете имена белых людей». Франсуа держит удар, не желая пускаться в удобное и желанное ученикам обсуждение «своего расизма». Девочка настаивает, повторяя, что он использует для примеров имена белых – «французов, лягушатников». «А ты разве не француженка?» – «Но я этим не горжусь». Вопросы-ответы отбиваются, как шарик в пинг-понге, создавая одновременное впечатление спортивной борьбы, но также боя без правил или борьбы характеров разной весовой категории.
Наступает момент бурного обсуждения сослагательного наклонения в имперфекте. Ученики недовольны: так никто нигде не говорит. Франсуа разъясняет, что, возможно, это время используют в своей речи снобы. Вопрос не задерживается: кто такие снобы? Франсуа доходчиво живописует таких вот «изысканных», «с манерами» людей. Ученика мгновенно осеняет: гомосексуалисты? Франсуа невозмутим: «не обязательно», – и предлагает воспользоваться в выборе тех или иных слов интуицией. «Что такое интуиция?» – «А можно личный вопрос?» Он свербит одного из учеников гораздо сильнее, чем какой-то имперфект, которым и на улице, и дома он все равно пренебрежет. «Люди говорят, что вам нравятся мужчины». – «Нет. Извини, если я тебя разочаровал», – спокойно группируется учитель. Смех в классе. Связь налажена. Но расслабляться не стоит. Следующий раунд.
Лоран Канте, запечатлевший отпуск белой стареющей дамы, балующейся секс-туризмом в объятиях мускулистого чернокожего (в фильме «На юг»), не захотел больше муссировать неврозы европейцев, их уязвимую политкорректность, их чувство превосходства или вины. Теперь его интересует документальное исследование, основанное на личном опыте учителя и построенное на импровизациях, виртуозно смонтированных, конкретного публичного сообщества.
«Производственный» фильм о школе стал возможностью для осмысления тупиковых, казалось бы, но все равно неизбежных связей, человеческих, социальных, которые, хочешь не хочешь, приходится завоевывать, налаживать, проявляя гибкость и неуступчивость.
«Исчезновению понятия актера, – писал Базен о „Похитителях велосипедов“, – растворившегося в совершенстве, казалось бы, столь
