Места хватит всем - Чернокнижница

Стук каблуков отражался от стен гулким эхом. Давно пора заменить металлические набойки кожаными. Иначе недолго и паранойю заработать: постоянно кажется, что следом кто-то идет.

А жаль все-таки, что часов больше нет. Так было удобно справляться с дисциплиной: гаркнул про баллы — и Гриффиндор весь шелковый, а Хаффлпафф весь бархатный. Теперь халява кончилась, и придется потеть на авторитет. А авторитет — дело тонкое, для некоторых (не будем показывать пальцем) профессор Снейп нынче не указ, степенью Ордена Мерлина не вышел…

Впереди показались две темных фигуры.

Северус пробормотал: «Люмос Максима!», а потом рыкнул в лучших традициях лучших уроков с Гриффиндором:

— Какого драного Мерлина шляетесь?! Даю десять секунд, чтобы добежали до спальни! Время пошло!

* * *

Жить!

Как же хочется жить!

Именно сейчас, когда смерть глядит прямо в лицо пустыми глазницами, когда горло сдавливает от ее зловонного дыхания.

Это не змея тугими кольцами обвивает плечи — это Смерть поставила ногу на грудь, и хрустят ребра, сминаясь под костлявой стопой, и последний выдох срывается с губ кровавой пеной. И страшнее, чем боль, страшнее, чем Смерть, впивается в горло острыми кривыми клыками одиночество.

Содрогаясь в последних, предсмертных муках, ты понимаешь — никто не спасет, никто не поможет. Умираешь, как во исполнение сатанинского ритуала: много людей вокруг, много, так много, и такие бесстрастные у всех лица. Нет сил оглядеться, чтобы найти хотя бы один неравнодушный взгляд.

Цепляешься за собственные вдохи-выдохи, уже понимая: правильно, все правильно. Если не удалось достойно жить, нужно вовремя умереть. В эти тягучие и колючие мгновения смерти ясно как никогда: никто не спасет, вот мерило прожитых лет.

Так это и была жизнь?

Дышать. Дышать. Дышать!

Извиваешься разрубленным червяком, силясь избавиться от когтистой хватки Смерти.

Жить! Жить! Жить!!!

Как же хочется жить!

Но торжествующий хохот звучит приговором.

Палящий жар пульсирует в голове, в груди жжет, раскаленным ошейником стискивает горло. Кажется, кровь шипит, закипая. Душная тьма опускается тяжелым глухим пологом.

Занавес.

Северус проснулся от собственного крика.

Когда он растапливал камин, руки все еще подрагивали.

Эти сны мучили Снейпа давно — со дня возвращения в Хогвартс. Будто в расплату за то, что выжил, Северус постоянно получал напоминания о цене собственной жизни.

Корчась в предсмертных муках на полу Визжащей хижины, с ужасом обреченности сознавая, что в целом мире нет человека, который пришел бы на помощь, Снейп забыл о том единственном существе, кто не мог пройти мимо. О той, что давала клятву помогать всем, кто в этом нуждается, невзирая на личные отношения.

Поппи Помфри.

Милая, добрая, мудрая Поппи — она не заслужила смерти так же, как Снейп не заслужил жизни. Единственный колдомедик в замке, она стала и единственной, кто знал о Снейпе все, от особенностей строения грудной клетки (зрительная вмятина слева, из-за неправильно сросшихся ребер) до личных предпочтений в выборе алкоголя, женщин и нижнего белья. Пожалуй, если бы не обстоятельства, перманентно складывающиеся против Снейпа, Поппи Помфри стала бы для него не только личным врачом и случайной любовницей, но и другом. Это она примчалась в Визжащую хижину, едва узнала, что с ним случилось; откуда она узнала об этом, так и останется неизвестным. Она вытащила его из-под рушащихся в огне балок, влила в горло антидот — и погибла там же от шальной Авады. Горькая ирония судьбы заключалась в том, что даже своей смертью Поппи спасла еще одну жизнь — жизнь Северуса Снейпа. Бездыханная, она рухнула прямо на него и случайно придавила рану, остановив кровотечение.

А потом появилось Золотое Трио и на всякий случай забрало обоих. Еще не мертвого Снейпа и уже не живую Помфри.

Много жизней было отдано в уплату за победу Избранного. За Снейпа была заплачена всего одна. Но это была жизнь Поппи Помфри.

Северус поклялся сделать все, чтобы ее жертва не оказалась напрасной. Слишком ясно в полушаге от смерти он понял: за почти сорок лет существования на земле Северуса Снейпа не появилось никого, кому был бы дорог Северус Снейп. Чего они стоят тогда, эти сорок лет?

И вот это — это была жизнь?!

Что ж, попробуем еще раз.

Но цена второй попытки оказалась непомерно высока.

Северус Снейп умирал каждую ночь.

* * *

Кажется, сама темнота шепчется печально и тревожно, выплетая из пустоты тоненькую паутинку слов.

— Вы же понимаете, если мы с этим не разделаемся, можно смело ставить на себе крест.

— Ну ты видишь, не получается! Я понятия не имею, как нам…

— Слушайте, ну живут же люди…

— Ты хочешь сказать…

— Имеешь в виду…

— И хочу, и имею, и введу. Если мы не можем это остановить, надо к этому приспособиться. Выхода нет.

— Предлагаешь прямо сейчас, что ли?

— Ну да. Какая разница, теперь или потом? Вы привлекательны, я чертовски привлекателен, чего зря время терять?

— Черт возьми… чем Пивз не шутит, а вдруг получится?..

— Вы, оба, вы что, с ума сошли?

— А ты разве нет?

Темнота замерла, с интересом наблюдая, как робко губы касаются губ, как неверные пальцы путаются в пуговицах рубашки, с какой отчаянной решимостью руки смыкаются в объятиях. Еле слышно шелестит ткань, и три полуобнаженных тела словно вышелушиваются из ночной черноты.

От шумного дыхания трепещет огонек одинокой свечи. Смуглые пальцы скользят по узкой светлой спине, тонкие легкие ладошки неуверенно ложатся на мужские плечи.

Поцелуй, долгий, глубокий, неловкий.

Разворот.

Снова поцелуй, такой же усердный и такой же неуклюжий.

Клацает пряжка ремня.

Свеча роняет восковые слезы, огонек мигает, словно от стыда.

— Нет! — вскрик, полный тоски и паники. — Нет, я не могу!

Обреченный полувздох-полустон:

— Я тоже. Так нельзя.

И новое двойное объятие — теперь уверенное и надежное, без намека на страсть, и оттого еще более теплое и желанное для всех троих.

Они лежат на нерасстеленной кровати, сплетясь ногами и руками, не стесняясь своей наготы. Свеча мерцает и гаснет, наплакавшись вволю.

Сдавленный срывающийся шепот:

— Что же нам теперь делать?..

И тогда темнота злорадно захохотала.

* * *

Северус появился в Большом зале, как сказал бы Флитвик, «весь в образе». До этого утра Северус понятия не имел, что означает это дурацкое выражение, и страшно раздражался, когда его слышал, да еще в свой адрес.

Теперь, кажется, понял.

Добравшись накануне вечером до своих покоев, Снейп обнаружил, что министерский пергамент пропал. Выронил, похоже, когда гонял по замку горе-дежурных. Вот вам и «в бою надежнее»… На «Акцио» пергамент по неизвестной причине не реагировал, и в каком из бесчисленных коридоров он затерялся, можно было только догадываться.

Поэтому профессор был «в образе» и мучительно раздумывал, что сказать Минерве, когда она заинтересуется судьбой злосчастного свитка. Можно честно соврать, что ответ не написан, потому что луна была не в том доме, вдохновение не пришло, голова болела — да мало ли способов отмазаться. Но чтобы Северус Снейп, Ужас Подземелий, шпион с двадцатилетним стажем, Герой войны и кавалер Ордена Мерлина оправдывался, как сопливый первокурсник? Да проще вот эту великовозрастную шантрапу в количестве пятнадцати рыл пинками разогнать по школе на поиски письма. По большому счету, именно по их вине пергамент был утерян. Не вздумай они пойти подежурить, Снейпу не пришлось бы их отлавливать, и соответственно…

Но все-таки Северус был «в образе» и чувствовал себя виноватым, как описавшийся пудель.

Ни МакГонагалл, ни Вектор в Зале еще не было. Зато ученики в полном составе сгрудились у стола, не обращая внимания на завтрак. Они перешептывались, хихикали и не отрываясь смотрели куда-то в центр стола.