Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

С IV куплетом все было наоборот: ускользавшее от меня решение оказалось неожиданно смелым. Такие рифмы к летние, как предрассветные, приметные, заметнее вертелись у меня на языке, но я никак не мог построить с ними строку, которая бы достойно обосновывала заключительное наставление. Я пытался зарифмовать что-то в смысле: «я все это как следует запоминаю [, так что изволь соответствовать]», но безуспешно.

К тому, как Матусовский в, увы, не найденной мной строчке справился с этой задачей, я скоро вернусь, но сначала поделюсь впечатлениями от знакомства с многочисленными вариантами «Вечеров», предоставляемыми интернетом.

2

Оказалось, что эта лирическая, в общем-то, песня обычно исполняется в сопровождении мощного хора и оркестра и в возвышенно гражданском ключе, как если бы речь шла не о свидании с девушкой (Что ж ты, милая…? <…> Не забудь и ты…), а о том, что широка страна моя родная, что Родина слышит, Родина знает, а неровен час – грядет война священная, народная война. Я стал шарить по интернету в поисках более задушевного исполнения и в конце концов нашел ровно одно такое: песню поет, аккомпанируя себе на рояле, сам композитор[199].

К сожалению, там звучит только I куплет, что немного забавно, поскольку он-то как раз не очень диссонирует с мощным коллективистским напором, характерным для стандартных исполнений. В нем герой обращается не к любимой девушке, а к некой размытой слушательской массе: Если б знали вы, как мне дороги… Иными словами, в песне есть и то, и это (и ты, и вы), – в полном соответствии с другими раздирающими ее противоречиями, и прежде всего, центральным оксюмороном (Трудно высказать и не высказать), подготовленным двумя предыдущими (Речка движется и не движется; Песня слышится и не слышится).

Обратил я внимание и на то, что по-английски песня известна под названиями «Moscow Nights», то есть «Московские ночи», и «Midnight in Moscow», то есть «Полночь в Москве», в которых пропадает как ее скромно-пригородная 'под-московность', так и неопределенно-платоническая 'вечернесть'. Однако тут же сообразил, что, хотя флер двусмысленности от этого слегка развеивается, суть дела страдает не очень.

Ведь чем так хороша 1-я строка финального куплета: А рассвет уже все заметнее…? Тем, что, вопреки заглавному и лейтмотивному повторяемому настоянию на вечерах, в ней, наоборот, констатируется, что вечер давно прошел, да и ночь на исходе – светает и, как можно догадаться, произошло то, что навсегда запомнится лирическому герою песни и не должно бы быть забыто ее героиней. На наших глазах песня из вечерней – серенады – превращается в утреннюю – альбу, когда трубадуру пора расставаться с возлюбленной. И, оглянувшись из этой пуанты на I куплет, мы без труда обнаруживаем там изящно спрятанное на самом видном месте предвестие такого развития событий – строчку Все здесь замерло до утра.

Незаметный на протяжении всего текста и внезапно обнаруживающийся в последний момент ход времени, иконически вторящий движению событий, – известный композиционный эффект.

Так построен «Сон» Лермонтова: в начале герой, в груди которого дымилась кровоточащая рана, хотя и лежал недвижим и спал… мертвым сном, но был еще жив и способен видеть сны, в конце же лежал уже не он, а его труп, и кровь лилась хладеющей струей.

Сходным образом в финале фетовского «На стоге сена ночью южной…» три первые строфы строго выдержаны в прошедшем времени, но в финальной IV совершается парадоксальный перескок в настоящее:

И с замираньем и смятеньем

Я взором мерил глубину,

В которой с каждым я мгновеньем

Все невозвратнее тону.

А в другом стихотворении Фета, «Шепот, робкое дыханье…», одном из примечательных своей безглагольностью[200], аналогичный временной сдвиг совершается в финале не грамматическими, а исключительно лексическими средствами. В последней строке свет ночной и ночные тени сменяются – в пандан к серии волшебных изменений, которую венчают лобзания и слезы, – наступлением утра: И заря, заря!.. Перед нами, в сущности, прототип «Вечеров»: налицо и серебро… ручья (ср. Речка… вся из лунного серебра), и его колыханье (ср. движется и не движется), и мотив 'сна': колыханье сонного ручья (ср. Все здесь замерло до утра), и эпитет милый применительно к возлюбленной, и даже систематическая рифмовка стержневых четных строк на А/Я.

3

Как мы видели, противоположности, иногда органично совмещенные (Трудно высказать и не высказать…; вечера – рассвет – до утра), а иногда упрямо не стыкующиеся (Если б знали вы… / Что ж ты, милая..?; …милая… /…Так, пожалуйста, будь добра…), не только определяют всю структуру песни (двусмысленно-загадочен, кстати, и взгляд искоса, бросаемый героиней на героя), но и отражаются на практике ее исполнения[201]. Не менее противоречивой предстает история создания «Подмосковных вечеров»[202].

Очень коротко. Слова были сочинены Матусовским в 1955 году, по ознакомлении с мелодией, набросанной Соловьевым-Седым еще в 1953-м под впечатлением тихого ленинградского вечера и близости любимой женщины. Так появилась песня «Ленинградские вечера». Но поскольку заказана она была для фильма о московской спартакиаде, то слово Ленинградские пришлось заменить на, к счастью, эквиритмичное Подмосковные[203].

Ни музыка, ни слова заказчикам не понравились.

На каком-то этапе песню предложили исполнить Марку Бернесу, который сказал, что музыка «еще ничего», но «что это за песня, которая слышится и не слышится? И что это за речка – то движется, то не движется?». А прочитав слова Что ж ты, милая, смотришь искоса, Низко голову наклоня, расхохотался: «Ребята, я бы от такого взгляда девушки тоже онемел, как и ваш герой»[204]. В общем, петь «Вечера…» он отказался – и потом всю жизнь кусал локти[205]. Но ее записали для фильма (в исполнении В. Трошина), и после того, как ее однажды передали по радио, слушатели буквально завалили Радиокомитет просьбами крутить ее еще и еще… В свой черед она прозвучала на Московском фестивале молодежи и студентов, где была премирована (1957), удостоилась исполнения Ваном Клиберном (1958) и пошла гулять по свету[206].

Ну ладно, это успех массовый, и вполне возможно, что принесла его главным образом мелодия. Но так ли уж провальна разнообразная нескладица текста? Представим себе на минутку, что слова были сочинены бесспорно великим поэтом (скажем, Мандельштамом) и лишь случайно оказались в распоряжении Матусовского. Что тогда запели бы мы, филологи?! Скорее всего, нескладица обернулась бы внушающей почтение амбивалентностью, и, вслушавшись в песню повнимательнее, мы бы поняли, что и на текстуальном уровне она вовсе не лыком шита.

Ну, прежде всего, в почтенном фетовском духе выдержан не только словесный репертуар песни, но