Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

«Серенада Дон-Жуана» Толстого: 4 куплета по 4 четырехстопные (хореические) строки и 2 припева по 4 двустопные (амфибрахические) строки: (4 × 4) + (2 × 4 × 2) = 32 стопы.

Впрочем, не все эти претексты – балладные, а один очень влиятельный и очень длинный балладный не был учтен: «Песнь о вещем Олеге» Пушкина, состоящая из 17 строф Ам434344МЖМЖММ, то есть просодически близкая к «Гренаде», а по длине почти вдвое превосходящая ее: 17 × 22 = 374 стопы.

3.2. Длина «Гренады» объясняется неторопливостью сюжетного развертывания и щедрой песенной рефренностью: строки «Гренада, Гренада, Гренада моя!» проходят 6 раз, завершая каждую четную строфу, то есть каждую двойную суперстрофу (и тем самым все стихотворение). В результате, слово Гренада оказывается самым частым в тексте: в рефренах оно появляется 6 × 3 = 18 раз, плюс дважды в нечетной V строфе (Гренаду, Гренадская), лишний раз в четной VI (в Гренаде) плюс драматически недоговаривается в нечетной IX (Грена…), ну и выносится в заглавие, так что в сумме дает 18 + 2 + 1 + 1 + 1 = 23 вхождения.

Таким образом, Гренада – бесспорный лейтмотив стихотворения; но является ли она и его темой?

Второе по частоте слово – песня/песенка: 11 вхождений (иногда по 2 в строфе), к которым можно добавить 3 глагола того же корня (пел, петь, допел), а на смысловом уровне еще и 5 синонимичных им глаголов «исполнения песни» (держали в зубах, возил, твердил, играл, губы шепнули), не говоря уже о сфокусированных на песне предикатах (откуда? где же? унес, не слыхали, придумала, тужить): 11 + 3 + 5 + (6?) = 19 (25?).

Разумеется, между тематизацией песни и Гренады противоречия нет: Гренада выступает не столько как географическая реальность, сколько как романтический образ «прекрасной дамы/страны», то есть объект текстуальный.

«Песенная» тема предстает в виде со– и противопоставления двух песен[187] – «Яблочка», появляющегося в 3 строфах из 12 (I, VIII и XI), и «Гренады», фигурирующей, напротив, во всех, кроме трех (I, VII, XI). «Гренада» явно преобладает, но поединок двух песен развертывается с переменным успехом:

– сначала они звучат раздельно («Яблочко» в I, «Гренада» в II–VI), хотя неясно, поет ли хлопец свою песню одновременно с тем, как мы поем свою;

– в VII пения нет (его сменяет грамматика боя);

– в VIII «Яблочко»-песню Играл эскадрон, а присутствие «Гренады» оказывается под вопросом (Где же…?);

– в IX хлопец гибнет, пропев лишь два слога своей песни;

– в X песня о Гренаде уносится на тот свет, но ее припев, хотя и под отрицанием, завершает строфу;

– в XI, напротив, торжествует – допевается до конца – «Яблочко»;

– а в XII, опять, хотя и под знаком отмены (Не надо… О песне тужить), возвращается «Гренада».

При этом именно на строки о бытовании песни про «Гренаду» и судьбе ее автора приходятся все пять нулевых анакрус. Эти ритмические курсивы неуклонно продвигаются из второй половины строфы к ее началу: IV, 6: <Откуда ж приятель,> Песня твоя?; VIII, 5–6: Где же, приятель, Песня твоя?; IX, 2: <Пробитое тело> Наземь сползло; XII, 1: Новые песни <Придумала жизнь>.

3.3. По содержанию «Яблочко» противоположно «Гренаде», и их идейно-политическое противостояние («нэпманство, мещанство, цинизм, социализм в одной стране» vs. «романтизм, западничество, мировая революция») начинается с элементарного контраста между их текстами. Если «Гренада» устремлена к дальней земле, то знаменитые первые строки «Яблочка» (в тексте не приводимые), напротив, предостерегают от подобных порывов: куда котишься? – не воротишься! Контрастируют и посмертные судьбы двух песен: память о «Яблочке» – земная: в траве молодой (I), о «Гренаде» – небесная: в заоблачном плесе (Х).

Конфликт между двумя поэтическими установками как основа балладного сюжета налицо в «Лесном царе»: в ходе неистовой скачки ребенок умирает, не выдержав напряжения между зловещей фантастикой призывов лесного царя и приземленно трезвыми отцовскими толкованиями ситуации[188]. Оппозиция двух мировоззрений, романтического и реалистического, в обеих балладах сходная, но разработка как эстетического противостояния персонажей, так и гибели одного из них осуществлена у Гёте и Светлова очень по-разному.

В «Лесном царе» постепенно развертывается, повторяется и опять свертывается тройственная схема: <1> соблазнительные речи, обращаемые лесным царем к мальчику, <2> трансляция этих соблазнов мальчиком отцу и <3> ответное опровержение их отцом. Например, в строфах V–VI:

<1> «Ко мне, мой младенец; в дуброве моей Узнаешь прекрасных моих дочерей: При месяце будут играть и летать, Играя, летая, тебя усыплять». – <2> «Родимый, лесной царь созвал дочерей: Мне, вижу, кивают из темных ветвей». – <3> «О нет, все спокойно в ночной глубине: То ветлы седые стоят в стороне».

В «Гренаде» сюжет строится иначе – вокруг распространенного литературного мотива, который в связи с «Гренадой» до сих пор в критике не упоминался, хотя он отчетливо подсказывается смертью хлопца и реакцией на нее отряда. Зачем нужно, чтобы хлопец умер, тем более – нелепой случайной смертью, а его братишки, не заметив этого, продолжали петь своё? А затем, что перед нами «стихи о поэте, его взаимодействии с толпой и посмертной судьбе его поэзии».

У таких стихов есть несколько типовых архисюжетов.

3.4. Один состоит в том, что окружающие (толпа, царь, другие творцы) не внимают слову поэта. В балладной традиции таковы как минимум три амфибрахические баллады Толстого:

– «Канут»: князь Канут отвергает предостережения жены, увидевшей пророческий сон о его коварном убийстве его сватом Магнусом, к которому он едет (на коне!) в гости; он отмахивается от тревожных предупреждений одного, а затем второго из сопровождающих его отроков, и упорно не понимает иносказаний, на которые, проникшись к нему сочувствием, пускается присланный за ним от Магнуса певец, поющий ему былину – прозрачное предсказание того, что должно с ним случиться:

И хочется князя ему остеречь, Спасти околичным намеком. Былину старинную он затянул <…> Певец в ожидании песню прервал <…> Значение песни ему <Кануту> невдомек <…> Певец продолжает былину <…> Вновь очи певец на Канута поднял <…> Былины значенье ему невдогад, Он едет с весельем во взоре <…> Его не спасти! Ему смерть суждена! <…> Певец замолчал. Что свершится, о том Ясней намекнуть он не смеет <…> Не чует погибели близкой Канут, Он едет к беде неминучей…

– «Слепой»: во время охоты князь просит позвать старого слепого певца, чтобы тот развлек его; тот является и исполняет свой вдохновенный напев, полный назиданий и пророчеств; но он не видит, что поет в пустынной дубраве, которая говорит ему:

Сидишь одинок ты, обманутый дед, На месте ты пел опустелом! Допиты братины, окончен обед, Под дубом души человеческой нет, Разъехались гости за делом!