Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

<… И> что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! <…> Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню <…> Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа <… И> постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства («Мертвые души»).

В поэзии мотив подобных диалогов с макроадресатами представлен достаточно широко; ср. небольшую выборку трех его вариантов (из НКРЯ в обратном хронологическом порядке):

СКАЖИ: Земля родная! Хоть ты скажи мне – Куда идти? Прилег к земле я <…> И слышал сердцем Глубокий шепот: – Сюда иди! (Горький, «Изныли ноги…»); Ты, чистая звезда, скажи мне, есть ли там, В селениях твоих забвенье и покой? (Лохвицкая, «Вечерняя звезда»); Ты скажи мне, гора, ты поведай, гора, Под тобою не клад ли лежит? (Бенедиктов, «Тайна»); Скажи мне, ночь, в кого ты влюблена? (Тургенев, «Безлунная ночь»); Скажи мне, ветка Палестины: Где ты росла, где ты цвела? (Лермонтов, «Ветка Палестины»); Скажи мне, Новгород, ужель их больше нет? (Лермонтов, «Приветствую тебя, воинственных славян…»); Скажи мне, Ночь, зачем твой тихой мрак Мне радостней… (Пушкин, «Скажи мне, Ночь…»); Огонь мой чуть горит И, видя свой конец, так Роще говорит: «Скажи мне, Роща дорогая!..» (Крылов, «Роща и огонь»).

ОТВЕТЬ: Эй, Европа, ответь, не комете ли Ты подобна в огнях наших сфер? (Брюсов, «СССР»); Где осиянные останки? Волна соленая – ответь! (Цветаева, «Так плыли: голова и лира…»); Страна живительной прохлады <…> Для нас священная навеки Страна, ты помнишь ли, скажи, Тот день, как из Варягов в Греки Пошли суровые мужи? Ответь, ужели так и надо…? (Гумилев, «Швеция»); Где ты, Родина? Ответь! Не зови! (Эренбург, «Судный День»); О, неужели же это стремление Так и замрет на мгновенной мечте? Море, ответь!.. И оно откликается: Слышишь, как тихо струя ударяется В серые камни прибрежных громад? (Надсон, «Море – как зеркало!..»); – Гей, отзовись, степной орел седой! Ответь мне, ветер буйный и тоскливый! (Бунин, «Ненастный день…»).

СЛУШАЙ: Слушай, мир: Рабочего-титана Нынче потеряли корпуса! (Жаров, «На смерть Ленина»); Солнечный ливень, слушай! Льдинками не звени, ручей! (Герасимов, «Солнечный ливень, слушай…»); Мир мал. / Ширься, Третий / Интернационал! / Мы идем. / Рабочий мира, / слушай! (Маяковский, «III Интернационал»); Так, высоко запрокинув лоб, – Русь молодая! – Слушай! – Опровергаю лихой поклеп На Красоту и Душу (Цветаева, «Так, высоко запрокинув лоб…»); Эх, присвистни, бобыль! Слушай, лес зеленый! (Никитин, «Песня бобыля»); Как ты можешь Кликнуть солнцу: «Слушай, солнце! Стань, ни с места!» (Кольцов. «Вопрос»).

2.5. Осознание лирическим «я» (точнее, «мы») текстуальности всего происходящего обнажается в начале VII строфы (и тем самым второй половины стихотворения): Мы ехали… Мы мчались… по-новому варьирующем начало I строфы (Мы мчались…). Если в I далее говорилось о приверженности бойцов конкретному тексту («„Яблочко“–песне»), то в VII речь заходит о том, чтобы Постичь поскорей Грамматику боя – Язык батарей.

Согласно Ронен: 41, «это цитата из афоризмов Клаузевица». Клаузевиц был популярен в советской военной науке 1920-х годов, и вот это место в его книге «Принципы ведения войны»:

<В>война есть не что иное, как продолжение политических отношений с привлечением других средств <…> У войны, безусловно, своя собственная грамматика, но собственной логики она не имеет (Клаузевиц: 127).

И ориентация на Клаузевица (а также на Ницше), и общая военно-революционная культура эпохи с установкой на просвещение/воспитание полуграмотных солдат революции, и футуристическая поэтика, и школа русского формализма располагали к осмыслению жизни, в частности войны, как языка/текста, а текста – как оружия, ср.:

– у Маяковского:

На чешуе жестяной рыбы / прочел я зовы новых губ. / А вы / ноктюрн сыграть / могли бы / на флейте водосточных труб?; Улица корчится безъязыкая; Разворачивайтесь в марше! / Словесной не место кляузе. / Тише, ораторы! / Ваше / слово, / товарищ маузер; Язык трамвайский вы понимаете? / птенец человечий / чуть только вывелся – / за книжки рукой, / за тетрадные дести. / А я обучался азбуке с вывесок, / листая страницы железа и жести; И песня, / и стих – / это бомба и знамя; Я хочу, / чтоб к штыку / приравняли перо; Мы диалектику / учили не по Гегелю. / Бряцанием боев / она врывалась в стих; Парадом развернув / моих страниц войска, / я прохожу по строчечному фронту / <…> / Поэмы замерли, / к жерлу прижав жерло / нацеленных / зияющих заглавий. / Оружия / любимейшего / род, / готовая / рвануться в гике, / застыла / кавалерия острот, / поднявши рифм отточенные пики …;

– у Бабеля:

Тогда я заговорил о стиле, об армии слов, об армии, в которой движутся все роды оружия. Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя («Гюи де Мопассан»);

Бабель <…> сказал, что надо писать <…> железной прозой <…> Рассказу надлежит быть точным, как военное донесение или банковский чек (Паустовский: 199);

– у Светлова:

Не чернила, а кровь Запеклась на штыке, Пулемет застучал – Боевой «ундервуд» («Пирушка»); Скоро над миром Запляшет картечь, Двенадцатидюймовая Наша речь <…> Ну а мне не терпится – В боевом огне Пролететь, как песня, На лихом коне <…> Я пока готовлю Песню мою… Гуди над батальоном, Знакомая пальба, Труби над батальоном, Десятая труба! («Боевая Октябрьская»); Если б рот мой Как пушка гудел, Если б стих мой Снарядом летел («Сакко и Ванцетти»).

Следование лирического «я» этому военному дискурсу естественно вписывается в общую мета– и интертекстуальную атмосферу «Гренады».

2.6. «Боевой» взгляд на жизненный текст задается уже в начале I строфы: И «Яблочко»-песню Держали в зубах. Этот странный оборот (по-русски с песнями и словами во рту обычно ассоциируются не зубы, а губы, ср. в IX строфе: губы Шепнули) звучит вызывающе грубо, хотя и мотивирован естественностью сочетания зубов с яблоком вообще и яблочком – персонажем данной песни, в частности ее широко известных строк: Ко мне в рот попадешь – Да не воротишься! Лирическое «я» как бы становится на точку зрения песни, фигурирующей в сюжете наряду и в противостоянии с другой – о Гренаде.

Зубы играют здесь своими звериными обертонами, а в человеческом плане приводят на ум революционных матросов с цыгарками в зубах, цедящих что-то угрожающее сквозь зубы и т. п. Особая «командная жесткость» этому обороту придается неуклюжей, но прозрачной отсылкой к идиоме держать язык за зубами. Как выяснится, бойцы будут держаться «Яблочка» до конца и, так сказать, не возьмут в рот – не «призубят» – песенку о Гренаде.

2.7. Слова о намерении хлопца землю