Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

– шокирующая (если не лексически, то семантически) фраза Отряд не заметил Потери бойца (ставшая с тех пор мемом);

– местоименная цепочка: мы – он – моя – я – мы – я – моя, организующая повествовательную перспективу стихотворения;

– и строки с усечением безударного первого слога – нулевой анакрусой, обращающей амфибрахий в дактиль[174].

Некоторые ответы на эти вопросы могут быть получены путем дальнейшего развития подхода Михайлик, некоторые – путем обращения к более широкому кругу текстов, а в ряде случаев потребуется переформулировка центральной темы и архисюжета стихотворения.

2

Начнем с нескольких наиболее наглядных деталей.

2.1. Тематически важное словосочетание твердить песенку звучит немного нескладно: песенку можно петь, напевать, мурлыкать, распевать… а твердить – скорее, какие-то слова, урок, что-то или одно и то же; музыкальное произведение твердят разве что в порядке механического заучивания. Но нескладность снимается благодаря опоре на слышащееся за текстом, хотя и в другом размере (Я3 с перекрестными дактилическими и мужскими рифмами): В минуту жизни трудную Теснится ль в сердце грусть, Одну молитву чудную Твержу я наизусть (Лермонтов, «Молитва»).

2.2. А сама эта грусть выступает у Светлова в эффектном сочетании с территориально-этническим эпитетом испанская. Михайлик (243 сл.) объясняет, откуда – содержательно – такой порыв в романтико-интернациональную даль, но не задается лингвистическим вопросом, откуда такая непривычная в русском языке сочетаемость.

Оказывается (см. Словарь: 260–262), что грусть в русской поэзии ХX века притягивала самые разные прилагательные: золоторунная, пленная, майская и соединяющая (Блок), сухая (Пастернак), божественная (Цветаева)…

Особенные изыски обнаруживаются у Есенина: грусть лихоманная, теплая, пастушеская, желтая, погребальная, соломенная;

– иногда рифмующаяся с Русь или соотносимая с гео-патриотическими мотивами:

Опять я теплой грустью болен <…> О Русь – малиновое поле («Запели тесаные дроги…»); Под гармоники желтую грусть <…> Вспоминают московскую Русь <…> Гармонист спиртом сифилис лечит, Что в киргизских степях получил («Снова пьют здесь, дерутся и плачут…»);

– наконец, с откровенно топонимическим эпитетом коломенская, опять-таки в значимом для «Гренады» контексте (хотя и в ином размере – Я3 с перекрестными рифмами ЖМ):

О пашни, пашни, пашни, Коломенская грусть <…> А в сердце светит Русь. Как птицы, свищут версты Из-под копыт коня. И брызжет солнце горстью Свой дождик на меня < …> Здесь по заре и звездам Я школу проходил. И мыслил и читал я По библии ветров… («О пашни…»; 1918).

Поэзию Есенина Светлов знал (хотя не был с ним «коротко знаком»[175]) и на его смерть написал – незадолго до «Гренады» – стихи, содержавшие, помимо «смерти поэта», мотивы Рязани, месяца (= луны), атлантических звезд, иностранца молодого, Нью-Йорка, Ленинграда, родных тела и души, земли сырой и новых поэтов, которые после смерти героя Зашумели головами (ср. в «Гренаде»: Новые песни Придумала жизнь).

Еще до смерти Есенина вышла книжка литературных пародий Парнас 1925, где есенинская вариация на тему о сереньком козлике (написанная А. Финкелем) обрамлялась топонимическими строками: Рязанские лощины, коломенская грусть <…> Рязанские дорожки, коломенская грусть (с. 39), вполне возможно, и подсказавшими испанскую грусть «Гренады»[176].

В более общем лексико-фразеологическом плане за такой национальной привязкой чувства просматривается Недуг <…> Подобный английскому сплину, Короче: русская хандра (Пушкин); ср. у Мандельштама (уже после «Гренады»): На языке цикад пленительная смесь Из грусти пушкинской и средиземной спеси.

Но открытым остается вопрос, что имеется в виду: «грусть по Испании», «грусть, как у испанцев», или – амбивалентно – обе[177].

2.3. Словосочетание Гренадская волость, остраненно реализующее «русификацию» дальней земли, мотивируется провинциальностью хлопца – автора песенки про Гренаду. Но откуда берется – не в его песенке (он ссылается на некую книгу, и нам остается гадать, на географический справочник или на политический трактат), а в поэтическом репертуаре Светлова – само слово Гренада?

<П>о утверждению автора, стихотворение было написано в пику РАППу <…> «у <Светлова> появилась шальная мысль: дай-ка я, назло Авербаху, напишу какую-нибудь серенаду из жизни испанских грандов» (Михайлик: 243).

Здесь есть серенада и гранды, но вроде нет Гренады. На самом деле, она там есть, в предыдущей фразе, и просто для краткости опущена Михайлик; ср.:

В двадцать шестом году <…> я проходил мимо кино «Арс» (там теперь помещается театр имени Станиславского). В глубине двора я увидел вывеску: «Гостиница Гренада». И у меня появилась шальная мысль… (Светлов: 31).

Так что серенада и гранды рождаются именно из Гренады. Впрочем (независимо от того, верить ли воспоминаниям поэта, ср. примеч. 1 на с. 208)[178], можно, обратившись к отрефлектированному Козьмой Прутковым мотивному кластеру «Желание быть испанцем»[179], провести достаточно прямую цепочку от испанской грусти и серенады именно к Гренаде (а заодно и к Ам2ЖМ):

1) Пушкин: Я здесь, Инезилья, Я здесь под окном. Объята Севилья И мраком и сном. Исполнен отвагой, Окутан плащом, С гитарой и шпагой Я здесь под окном <…> Проснется ли старый, Мечом уложу <…> Что медлишь?.. Уж нет ли Соперника здесь?

2) А. К. Толстой: Гаснут дальней Альпухарры Золотистые края, На призывный звон гитары Выйди, милая моя! <…> Всех зову на смертный бой! От лунного света Зардел небосклон, О, выйди, Нисета, Скорей на балкон! От Севильи до Гренады <…> Раздаются серенады, Раздается стук мечей <…> Я же той, кто всех прелестней, Песнь и кровь мою отдам![180]

В пушкинской серенаде 1830 года (предназначавшейся, по предположению Белинского, для «гранда» Дон Гуана – героя «Каменного гостя») налицо: Ам2ЖМ, Севилья, гитара, шпага и готовность к бою со старым отцом/мужем и соперником[181]. А серенада заглавного героя драматической поэмы Толстого «Дон Жуан», положенная на музыку Чайковским, подхватывает Ам2ЖМ (в припеве, обращенном к Нисете, – в отличие от куплетов, написанных Х4ЖМ), Севилью, гитару, мотив смертного боя (включающий стук мечей и кровь) и присоединяет к ним Гренаду, лунный свет, местоимение «моя» и тему «отдачи» (ср. землю… отдать).

Сам же принцип сочетания двух размеров, был, по-видимому, взят Толстым из другой испанской серенады Пушкина – «Ночной зефир…», где чередуются Х4ЖМ и Я2ММ:

Вот взошла луна златая, Тише… чу… гитары звон… Вот испанка молодая Оперлася на балкон. Ночной зефир Струит эфир. Шумит, Бежит Гвадалквивир. Скинь мантилью, ангел милый…

Таким образом, двустопный амфибрахий «Гренады» восходит скорее к этой испанистой цепочке, нежели к многонациональной армяно-греко-еврейской «Черной шали»[182].

2.4. Ораторский напор лирического «я», адресующегося к слушателям такого масштаба, как Украйна, вторит испанским амбициям хлопца, а восходит как минимум к Гоголю; ср.:

Не так ли и ты, Русь <…> несешься?