Коллапс. Гибель Советского Союза - Владислав Мартинович Зубок

Ознакомительная версия. Доступно 38 страниц из 247

восточных марках, стали бенефициарами этого обмена. Шаг Коля поставил Горбачева перед тяжелейшей задачей: изыскать твердую валюту для оплаты содержания советских войск или вывести их из ГДР. Первое было невозможно, поскольку валютные резервы СССР стремились к нулю, а второе могло погубить его президентство.

9 февраля госсекретарь Джеймс Бейкер прилетел в Москву, чтобы уведомить Горбачева о позиции Запада в отношении объединения Германии. Он поставил риторический вопрос: что лучше для советской безопасности – внеблоковая и нестабильная Германия или Германия в составе НАТО? Госсекретарь заверил, что юрисдикция и военное присутствие НАТО «не распространятся ни на один дюйм в восточном направлении». Позже Горбачев утверждал, что это обещание стало ядром будущего соглашения по Германии. Однако в то время он просто ответил Бейкеру, что «расширение зоны НАТО является неприемлемым»[312]. Многочисленные критики будут потом упрекать советского лидера за неспособность воспользоваться обещанием Бейкера. Горбачев, впрочем, знал лучше своих критиков, насколько слабы были его переговорные позиции.

Коль тоже прилетел в Москву и встретился с Горбачевым на следующий день. Советский лидер порадовал его, заявив, что будущее Германии должны определять сами немцы «в контексте реалий», включая германский нейтралитет, признание существующих границ Германии, ситуацию в Европе в целом и советские экономические интересы. Коль согласился со всеми «реалиями», кроме нейтралитета, – он настаивал, что объединенная Германия останется в НАТО. Вместе с тем канцлер сделал еще один удачный ход – он предложил Горбачеву особые отношения: «Если у вас появятся какие-либо трудности, я буду готов с вами встретиться по первому же сигналу в течение нескольких часов»[313]. Переживавший тяжелые времена автор перестройки остро нуждался в таком предложении.

Бейкер и Коль знали, что советский платежный баланс находится в катастрофическом состоянии. В советской нефтяной и газовой промышленности, основных источниках твердой валюты, прогнозировался спад производства и, соответственно, падение прибыли. Цены на черное золото оставались необыкновенно низкими. А с декабря 1989 года западные банки впервые отказались принимать советские заявки на коммерческие кредиты. Даже давние партнеры, такие как «Дойче Банк» и австрийские банки, закрыли СССР доступ к западным рынкам капитала. Главной причиной стала политическая нестабильность Союза и грядущая передача власти от центра к республикам. Западные банкиры хотели знать, кто именно будет возвращать им деньги через несколько лет. Тем временем экспортная выручка госпредприятий, объединений и кооперативов по хитроумным схемам утекала на офшорные счета, а не шла в советский бюджет. При этом объем советского импорта продолжал расти. Столкнувшись с кредитным кризисом, Госбанк СССР организовал «своповые» операции, чтобы добыть валюту под гарантию оплаты в виде золота или алмазов. Это не помогло – дыра в платежном балансе продолжала увеличиваться. Грузовым судам, которые доставляли в советские порты зерно и другие импортируемые товары, приходилось неделями ждать оплаты фрахта[314].

В конце февраля 1990 года Коль и Буш снова встретились в Кэмп-Дэвиде, чтобы сверить планы. Западные источники в Москве сообщали, что потеря Восточной Германии и призрак продвижения НАТО на Восток могут вызвать острую реакцию русских и привести к свержению Горбачева. Буша и Скоукрофта особенно беспокоило настроение советских военных. Президент США и канцлер договорились действовать осторожно, оберегая престиж и положение Горбачева. Вместе с тем Буш утверждал, что Советы прижаты к стенке: «Это может свестись к денежному вопросу. Им нужны деньги». Валютный союз Коля вынуждал Горбачева найти решение до июля. Это означало, что он мог согласиться с позицией Запада по Германии и НАТО на следующем советско-американском саммите в Вашингтоне, запланированном на конец мая[315].

Другой огромной проблемой для Горбачева была Литва. 11 марта, после республиканских выборов, которые принесли победу сторонникам национальной независимости, литовский парламент опубликовал декларацию о восстановлении суверенитета и конституции довоенной Литвы. Заодно парламентарии утвердили около восьмидесяти законов и постановлений, восстанавливающих «Литовское государство». Литовцы сделали именно то, чего Буш и Коль хотели избежать, – загнали Горбачева в угол. Бывший профессор Вильнюсской консерватории Витаутас Ландсбергис был избран председателем национального собрания. Советское руководство не знало, что делать, – глава Госплана Юрий Маслюков предлагал дать Литве ультиматум: выходите из Союза, но без Вильнюса (Вильно) и Клайпеды, которые были присоединены к довоенной Литве после подписания германо-советского пакта о ненападении 1939 года. Рыжков и Воротников возразили, что это спровоцирует украинских и русских националистов. Неожиданно Рыжков вспомнил о старом проекте Андропова – отменить национальные автономии и размыть суверенитеты республик[316]. Тот же съезд, что сделал Горбачева президентом, объявил независимость Литвы «незаконной» и уполномочил Горбачева «обеспечить соблюдение прав и интересов СССР, а также союзных республик» на литовской территории[317].

Горбачев направил в Литву командующего советскими сухопутными войсками Валентина Варенникова с предписанием обеспечить контроль Москвы над жизненно важными объектами экономики и коммуникациями. По возвращении в Москву тот предложил установить в Литве президентское правление, подразумевая, что вместо избранного парламента власть в свои руки должны взять военные. Этот вариант обсудили на заседании Политбюро 22 марта. Лигачев и министр обороны маршал Язов призвали к немедленной военной операции – они опасались, что время на стороне сепаратистов. Рыжков возражал. По его мнению, главную опасность представлял не литовский, а российский сепаратизм. Если Ельцин и представители московской оппозиции придут к власти в РСФСР, «не надо им каких-то других усилий, чтобы разрушить Советский Союз, сбросить партийное и государственное руководство», утверждал Рыжков. Яковлев молчал – политика умиротворения прибалтов в прошлом скомпрометировала его в глазах коллег. Горбачев слушал, но не озвучивал свою позицию. Черняев покинул заседание Политбюро в подавленном состоянии. Оно напомнило ему о событиях накануне советского вторжения в Чехословакию в 1968 году. Если Горбачев «устроит побоище в Литве, – писал он в дневнике, – я не только уйду… сделаю, наверно, кое-что еще»[318]. Через несколько дней Верховный Совет Эстонии объявил власть СССР в республике незаконной и «восстановил» независимое эстонское государство[319].

Верховный Совет СССР наконец-то принял закон о выходе республик из Союза. Трудоемкая процедура могла произойти только после того, как две трети избирателей республики поддержат ее отделение на референдуме. Кроме того, требовалось одобрение других республик и Съезда СССР. Прибалты расценили это как уловку, преграждающую им путь к независимости[320]. Вместе с тем, с юридической точки зрения это стало еще одним шагом к конституционной передаче полномочий от центра республикам.

9 апреля Горбачев созвал Президентский совет, чтобы снова обсудить Литву. О своих выводах доложили Крючков из КГБ и министр внутренних дел Вадим Бакатин. Крючков говорил уклончиво – он хотел применить силу, но знал, что Горбачев этого не поддержит. Бакатин не стал ходить вокруг да около. Кризис, заявил он, «можно разрешить одним путем

Ознакомительная версия. Доступно 38 страниц из 247