История Каролингов - Леопольд-Август Варнкёниг
«Да будет ведомо твоему угодному Богу благочестию, что, по совещании с нашими верными, мы сочли полезным, чтобы в епископствах и монастырях, вверенных, по благоволению Христову, нашему правлению, заботились не только о том, чтобы жить регулярно и согласно нашей святой религии, но и о том, чтобы обучать науке письмен тех, кто с Божьей помощью может учиться, сообразно способностям каждого… Ибо, хотя лучше делать добро, чем знать, необходимо знать прежде, чем делать… Итак, многие монастыри в последние годы присылали нам писания, в которых возвещалось, что братья молятся за нас в священных службах и своих благочестивых молениях, мы заметили, что в большинстве этих писаний чувства были хороши, а слова грубо невежественны: ибо то, что благочестивое усердие внушало внутри, язык неумелый, которому пренебрегли дать обучение, не мог выразить без ошибки. Мы с тех пор начали опасаться, что, подобно тому как было мало умения писать, так же и понимание Священных Писаний было много меньше, чем должно быть… Мы увещеваем вас не только не пренебрегать изучением письмен, но трудиться с сердцем смиренным и угодным Богу, чтобы быть в состоянии легко и верно проникать в таинства Священных Писаний. Ибо достоверно, что, как есть в Священных Писаниях аллегории, фигуры и иные подобные вещи, тот поймёт их легче и в их истинном духовном смысле, кто будет хорошо обучен науке письмен. Пусть же изберут для этого дела людей, имеющих волю и возможность учиться и искусство обучать других… Не премини, если желаешь снискать наше благоволение, отослать экземпляр этого письма всем епископам-суффраганам и всем монастырям»[146].
Этот документ, по-видимому, является одним из королевских циркуляров, называвшихся Epistolæ generales и адресовавшихся митрополитам, епископам и аббатам. «Он не остался пустой рекомендацией, – говорит г-н Гизо; – он имел результатом возобновление учёности в епископских городах и больших монастырях». С этого времени ведут своё происхождение большинство школ, которые вскоре приобрели большую известность и из которых вышли наиболее выдающиеся люди следующего века. Действительно, Карл Великий основал для молодёжи школы, которые могут считаться источником наших начальных и средних учебных заведений, несмотря на различия, естественно вытекающие из того, что времена и нравы не одинаковы. Своим капитулярием 789 года он побуждает епископов учреждать два рода школ: одни для обучения детей чтению и письму, другие – для обучения арифметике, грамматике, нотам, пению и псалмам[147].
Эти предписания исполнялись с большим или меньшим усердием и пониманием. Почти повсюду они имели действие лишь относительно литературного образования клириков. Однако у нас есть документ той эпохи, учреждающий публичные школы не только для городского населения, но и для сельского: это капитулярий Теодульфа, епископа Орлеанского, об обязанностях священников. Там читается, среди прочих статей, следующая: «Дабы священники содержали школы в посёлках и в сельской местности; и если кто-либо из верных желает доверить им своих малых детей для изучения письмен, дабы они не отказывались принимать их и обучать, но, напротив, учили бы их с совершенной любовью, помня, что было написано: „Мудрые будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде – как звёзды, вовеки, навсегда“ (Дан. 12:3). И дабы, обучая детей, они не требовали за это никакой платы и не брали ничего, кроме того, что родители предложат им добровольно и по расположению»[148].
Г-н Гизо также говорит о Смарагде, аббате Сен-Миэля в диоцезе Вердена. Этот прелат, который в 809 году был занят различными переговорами с Римом, особенно заботился о школах своего диоцеза и, в школах, об обучении грамматике. Излагая и обсуждая предписания Доната, грамматика IV века, бывшего наставником святого Иеронима, он написал латинскую грамматику, знаменитую в своё время и от которой сохранилось несколько рукописей[149]. Наконец, у нас есть письмо Лейдрада, библиотекаря Карла Великого и одного из его missi, назначенного архиепископом Лиона в 798 году. Это письмо, перевод которого дал г-н Гизо, показывает его постоянно занятым распространением вкуса к словесности и искусствам: «У меня есть школы певчих, – говорит он, – из которых некоторые уже достаточно обучены, чтобы могли обучать других. Кроме того, у меня есть школы чтения и т.д.» Несколько церквей и аббатств стали знамениты своими школами. Таковы были во Франции: Фонтенэль, Ферьер, Корби, Сен-Дени, Сен-Жермен, Сен-Бенуа-сюр-Луар; в Бельгии: Сен-Аманд, Сен-Бертен, Льеж[150], Прюм, Лобб; в Нидерландах: Утрехт; в Германии: Фульда и Санкт-Галлен; в Италии: Монтекассино. Были также латинские и греческие школы в Оснабрюке[151].
Карл Великий, обладавший гением организации, захотел создать центр науки, как он создал административный центр империи[152]. Он призвал ко двору учёных из всех стран. Он выписал из Англии Алкуина, который был саксонского происхождения; из Италии – Теодульфа, которого считают рождённым лангобардом, и Хильдуина, одного из самых учёных людей своей эпохи. Он нашёл в Зальцбурге того самого Лейдрада, о котором мы только что говорили и который родился в Норике, на границе Италии и Германии. Он отыскал в Павии знаменитого грамматика Петра Пизанского, который давал ему уроки[153]. «Диакон Пётр Пизанский, бывший тогда в старости, – говорит Эйнхард, – давал ему уроки грамматики. Учителем в других науках у него был другой диакон, Альбин по прозвищу Алкуин, рождённый в Британии и саксонского происхождения, учёнейший человек своего времени. Король посвятил много времени и труда на изучение с ним риторики, диалектики и особенно астрономии. Он изучил счисление и прилагал все старания изучать течение светил со столь же большим вниманием, как и проницательностью. Он также пытался писать, и у него всегда под изголовьем постели лежали листы и таблички, чтобы приучать руку выводить буквы, когда у него было время. Но он мало преуспел в этой работе, которая уже не соответствовала его возрасту и которую он начал слишком поздно»[154].
Это место у Эйнхарда дало повод к многочисленным комментариям; много спорили о том, умел ли Карл Великий писать или нет. Г-н Тёле делает на этот счёт весьма справедливое замечание: из самих выражений текста, кажется, следует, что Карл Великий умел писать; но вероятно, что он не смог достичь той твёрдости, той изящности письма, в употреблении в его время и от которой у нас ещё сегодня есть многочисленные образцы[155]. Действительно, нельзя разумно предположить, что при столь выраженных литературных вкусах Карл Великий не умел бы писать.
