Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка - Альма Смит
Марат грубо вздохнул.
— Ладно. Идите грейтесь. Сейчас.
Он снова повернулся к Зое, будто ничего не произошло. Будто не стоял тут его внебрачный сын, живое доказательство многолетней лжи.
— Так что, Зоя? Рассмотри мое предложение. Это выгодно. И логично. Ты же мастер создавать уют. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. Циничной, невыносимой.
Все слова, вся ярость, что клокотала в ней, схлынули. Осталась лишь ледяная, кристальная ясность. Она посмотрела на этого чужого, могучего мужчину, на испуганную молодую женщину, на сонного ребенка. На этот сюрреалистичный ночной кошмар.
Она не сказала ни слова. Просто медленно, очень выразительно подняла руку, указала на дверь палаты, а потом — в сторону выхода. Ее жест был настолько красноречивым, полным такого немого, уничтожающего презрения, что Марат на миг оторопел. Даже он не ожидал такой реакции.
— Ты… обдумай, — бросил он уже на ходу, беря Карину под локоть и увлекая за собой. Их шаги затихли в коридоре.
Зоя осталась одна в пустой палате. Дышала тяжело и редко. В ушах стоял звон. Перед глазами — лицо мальчика. Серьезные, Маратовы глаза.
И тогда, в ледяной тишине, окутанной запахом смерти и больничного антисептика, решение пришло. Не из отчаяния. Из той самой ледяной ярости, что теперь была ее единственным топливом.
Он хочет, чтобы она ухаживала за его новой тещей? Хочет купить ее агонию, превратить в прислугу при своей новой, идеальной жизни?
Хорошо.
Она войдет в этот дом. Она станет его самым большим кошмаром. Не истеричкой, не жертвой. Тихим, неуловимым напоминанием. Тенью, которую не вывести. Она примет его циничные деньги. И использует их, чтобы отстроить свою жизнь. Кирпичик за кирпичиком.
Она посмотрела на пустую кровать, где еще недавно лежала Анна Викторовна.
«Простите, — мысленно сказала она. — Но это война. И я только что приняла в ней первое решение».
Она выключила свет в палате и вышла, закрыв дверь с тихим щелчком.
Глава 7
Через три дня после той ночи Зоя стояла у подъезда элитного жилого комплекса «Северная башня». Дождь со снегом мелко сеял с неба, превращаясь в холодную, липкую кашу под ногами. Она держала в руках не цветы — их она отправила заранее в ритуальный агентство, — а небольшую, но тяжелую сумку. Внутри лежали две вещи: распечатанный трудовой договор, который накануне прислал адвокат Марата, и конверт с ее экземпляром бракоразводного соглашения.
Похороны прошли в той же ледяной, деловой атмосфере, в какой умерла Анна Викторовна. Маленькая часовня, горстка старых коллег и соседей, Марат, сжатый и молчаливый, Карина, державшаяся в тени с Марком. Зоя стояла в стороне. Их взгляды не встречались. Когда гроб опускали в землю, она бросила горсть земли не поверх него, а в сторону — как будто отпуская не тело, а свою последнюю привязанность к этому семейству. Марат это заметил. Его взгляд на мгновение стал колючим, оценивающим. Она выдержала его, не отвечая, а потом развернулась и ушла, не дожидаясь конца церемонии.
Теперь она была здесь. По приглашению. По договору. В доме матери женщины, разрушившей ее жизнь.
Консьерж в безупречной ливрее, бросив взгляд на ее имя в списке, пропустил ее с вежливой, но холодной улыбкой. Лифт бесшумно поднял ее на двадцатый этаж. Дверь была уже приоткрыта.
Зоя вошла. Первое, что ее поразило, — тишина. Глухая, глубокая, звукопоглощающая тишина дорогих материалов. И свет. Огромные панорамные окна от пола до потолка, несмотря на хмурый день, заливали пространство серым, рассеянным сиянием. Пространство было выдержано в стиле «современная классика»: светлый паркет, гладкие стены цвета слоновой кости, дорогая, но сдержанная мебель. Ничего лишнего. Ничего живого. Ни одной семейной фотографии, ни безделушки, выбивающейся из стиля. Казалось, здесь не живут, а снимают рекламу для глянцевого журнала.
— Проходите, — раздался голос из глубины гостиной.
Зоя прошла через столовую с огромным столом из черного дерева. На пороге гостиной она остановилась.
В кресле у камина (электрическая стилизация под настоящий) сидела женщина. Людмила Петровна. Мать Карины. Она была, как и говорил Марат, одного с Зоей возраста, может, чуть старше. Но в ней не было ни капли увядания или «запаха старости». Она была идеально упакована: строгие темные брюки, белый кашемировый свитер, короткая, модно стриженная седина. Ее лицо было ухоженным, но не «натянутым» уколами, а просто здоровым. И усталым. Не физически — морально. В ее глазах, внимательно изучавших Зою, стояла такая же глубокая, вымороженная пустота, как и в Зоиных. Только приправленная горькой иронией.
— Зоя Сергеевна, — сказала Людмила Петровна. Это не был вопрос. — Садитесь. Я не буду делать вид, что это приятная или нормальная ситуация.
Голос у нее был низким, сипловатым от курения, но очень четким. Зоя молча села в кресло напротив.
— Мой зять, — Людмила Петровна сделала паузу, подчеркивая абсурдность этого слова в данном контексте, — сообщил мне о вашем согласии. И прислал этот документ. — Она кивнула на лежащий на журнальном столике экземпляр того же договора. — Я его, разумеется, не подписывала. Я не собираюсь покупать себе компаньонку. Особенно такую.
Зоя почувствовала, как в груди закипает знакомая ярость. Она уже приготовилась встать и уйти.
— Но мне действительно нужна помощь, — продолжила хозяйка, словно читая ее мысли. — И, судя по всему, вам — деньги. У меня артрит, после операции на спине, тяжело делать уборку, готовить, ходить за покупками. Я ненавижу просить об этом дочь. У нее своя жизнь с вашим… с Маратом. И я ненавижу наемных сиделок с их слащавым сочувствием. Вы же… — она снова пристально посмотрела на Зою, — вы меня ненавидите. Или, по крайней мере, глубоко презираете. Это честно. Мне с этим комфортнее.
Зоя была ошарашена. Она ожидала истерички, жертвы или, наоборот, надменной стервы. Но не такого трезвого, циничного анализа.
— Вы предлагаете мне работать на вас из-за моей ненависти? — спросила Зоя, и ее собственный голос прозвучал хрипло.
— Я предлагаю вам взаимовыгодное сотрудничество, — поправила Людмила Петровна. — Я плачу вам из своих средств. Не из его. Вам — не нужно брать его жалкие «двести в месяц», которые он, я уверена, потом будет использовать как рычаг давления. Мне — не нужно притворяться, что я благодетельница или что мы «подружимся». Мы будем работать. Я формулирую задачи, вы их выполняете. График, оплата — всё как в нормальном мире. Без унизительного «докину».
Зоя молчала, переваривая. Это был гениальный ход. Он выбивал почву из-под ног у Марата и
