Магия найденных вещей - Мэдди Доусон
Сейчас, спустя много лет, мне неловко за мое тогдашнее поведение. Я была самоуверенной и упрямой. Совершенно несносной.
А потом все изменилось. Я пришла в «сарайчик» к Банни, в единственное место на свете, где можно было ослабить бдительность и изображать из себя восьмое чудо света. Я хорошо помню, как это было. Я лежала на своем любимом диванчике у окна, а Банни опять что-то гладила. Боже мой, эта женщина любила гладить. Она утюжила наволочки, нижнее белье и даже кухонные полотенца. Она говорила, что в размеренных движениях утюга и в запахе чистой, свежевыглаженной ткани есть что-то уютное и безопасное. Что-то, что создает ощущение контроля над собственной жизнью.
– Многое в жизни нам неподвластно. Столько проблем и ошибок. Но когда я берусь за утюг, я как бы разглаживаю все плохое, неприятное, – сказала она мне однажды. – Мы контролируем только то, что можем.
В тот день я ей объясняла, как важно записывать свои мысли, пока они не ускользнули. С моей точки зрения, проблемы решаются не посредством разглаживания мятой ткани – хотя если ей нравится гладить, то это здорово. Но настоящие решения приходят только тогда, когда человек их записывает.
– Я сама все записываю, – с гордостью сообщила я бабушке. – Документирую свою жизнь для будущей книги.
Она издала странный звук, который я приняла за поощрение.
– У меня были провалы и неудачи, – продолжала я. – И когда мне не разрешили поехать в Нью-Йорк, это стало огромным разочарованием, но я не собираюсь приукрашивать действительность. Я пишу все как есть, потому что мне кажется, что таким образом я могу лучше понять себя. И узнать свои сильные стороны.
– Фронси, – сказала она.
– Я знаю, – кивнула я и продолжила говорить.
Мол, очень трудно быть белой вороной в семье, где тебя никто не понимает. А ведь у меня не такие большие запросы. Я просто хочу быть свободной. Я была влюблена в собственные слова. Я сказала, что очень жалею, что не стала участвовать в постановках школьного театра, потому что только сейчас поняла, что участие в спектаклях дает человеку ощущение причастности к чужой истории, когда ты вживаешься в роль и как бы становишься кем-то другим.
– Я хочу жить в своих персонажах, – сказала я.
Мне понравилась эта фраза, и я достала блокнот, чтобы ее записать.
– Фронси.
Я почувствовала удар чуть ли не раньше, чем утюг грохнулся на пол. Банни облокотилась на гладильную доску, положив голову на руки, и сама шаткая доска, казалось, вот-вот упадет. Я вскочила, выдернула из розетки шнур утюга и обняла бабушку.
Она была такой худенькой, такой хрупкой. Когда она так изменилась? Банни всегда была крепкой и ладной, а теперь стала похожа на тряпичную куклу, потерявшую половину своей набивки. Ее лицо стало белым как мел. Я подвела ее к диванчику у окна, усадила и встала перед ней на колени. Она сидела, легонько покачиваясь, и смотрела на меня широко распахнутыми, испуганными глазами.
Мое сердце бешено колотилось, громыхало в груди, словно топот лошадей. Я поддерживала ее голову. Мне хотелось дать ей воды, вызвать скорую помощь, умолять ее не умирать: ни здесь, ни сейчас, вообще никогда, и уж точно не у меня на глазах. Но я не решалась ее отпустить, потому что боялась, что она упадет. Я положила ее голову себе на плечо. Я вдыхала ее запах: лавандово-розовый аромат пудры для тела (у нее в спальне стояла огромная коробка с этой душистой пудрой; бабушка называла ее реликвией прошлой счастливой жизни, когда был жив ее муж и каждое утро тщательно пудрилась после душа). От нее пахло лавандой и розами, стиркой, глажкой и кексами, которые она испекла рано утром, потому что знала, что сегодня я к ней приду.
Я не знала, что делать. Я просто держала ее в объятиях и слушала, как восстанавливается ее сбившееся дыхание, и молилась, чтобы с ней все было хорошо.
Через пару минут она отстранилась. Ее лицо блестело от пота. Она сказала, что это был приступ. Просто приступ дурноты. С ней такое бывает. Просто раньше при этом никто не присутствовал. Все проходит само через пару минут. Ничего страшного. Не о чем волноваться.
Она хотела продолжить глажку, вернуть контроль, но я сказала «не надо». Я сказала, что сейчас мы пойдем в гостиную и сядем там на диван. К тому же утюг упал на пол и, наверное, сильно ударился. Пусть пока отдохнет.
Бабушка рассмеялась над этими словами. Утюг ударился? Это же надо такое придумать! Но, к моему удивлению, спорить она не стала и без возражений пошла в гостиную. Мы уселись на диван и взялись за руки. Ее руки были сухими и сморщенными, но все равно очень сильными. Я молча смотрела на них: на возрастные пигментные пятна, на выступающие набухшие вены, на коротко подстриженные, идеально чистые ногти, на кольцо, когда-то подаренное ей матерью. Это кольцо Банни носила не снимая и всегда говорила, что когда-нибудь оно будет моим.
Заметив, что я смотрю на кольцо, она сняла его с пальца.
– Вот, держи, – сказала она. – Теперь оно твое. Я собиралась подарить его тебе на окончание школы. Мне и самой его подарили на окончание школы – где-то двести лет назад, я бы сказала. – Она улыбнулась. – Но… забыла. Так что бери сейчас.
Я немного замялась. Мне почему-то казалось неправильным забирать что-то у бабушки. Тем более такую памятную вещь.
Но все же сказала «спасибо» и надела кольцо на палец. Тонкое золотое кольцо с большим синим камнем. Оно мне всегда нравилось на бабушкиной руке, и теперь, на моей собственной руке, оно мне понравилось еще больше.
Но мне не нравилось чувство вины, поселившееся внутри.
– Я не хочу забирать у тебя это кольцо…
– Оно твое, – устало проговорила она. – Оно всегда дожидалось тебя. Я не отдала его тебе на выпускном вечере, потому что… Как ты помнишь, обстановка была напряженной. – Она замолчала и сделала глубокий вдох. – В тот вечер на праздник пришла одна очень упрямая и своевольная девушка.
Тут я расплакалась.
Банни не стала меня утешать. Она просто сидела рядом со мной, а потом накрыла мою руку ладонью, словно заглянула мне прямо в сердце и увидела все мое горе и всю
