Пари на брак - Оливия Хейл
Мой взгляд опускается на его длинные пальцы, с широкими костяшками и короткими ногтями. Я сосредотачиваюсь на его руках. Они теперь знакомы.
— Ты снял свое кольцо, — говорю я.
Это нелепо — комментировать это.
Но вот оно.
Его губы изгибаются в почти безрадостную улыбку.
— Да. Но оно в моей сумке, и я надену его после того, как мы уйдем. И не задумывайся снова о своем.
— Дай мне сделать это, — я беру его другую руку. Он позволяет мне взять ее, и я медленно разматываю ленту. На бинте темно-красное пятно от того, как он ударил другого парня по лицу.
— Ты в порядке?
— Я в порядке, — говорит он.
— Уверен? Тебя ударили.
— В этом и смысл, — его голос тихий.
— Мне больше нравятся наши игры, — говорю я.
Его рука один раз сжимается в моей, пальцы касаются точки пульса на моем запястье. Интересно, насколько они болят.
— Если бы я не знал тебя лучше, сказал бы, что ты звучишь обеспокоенно.
— Не льсти себе, — бормочу я, но в этом нет укола. Слова на данный момент рефлекторны. — Мы в этом вместе. Ты мне нужен.
Он вздыхает.
— Могу я заставить тебя произнести эти последние три слова снова?
Я отбрасываю ленту в сторону, но держу его руку в своей.
— Нет.
Его улыбка вспыхивает. Она усталая, но настоящая.
Он выиграл. Он дрался быстро и жестко, больше уклонялся от ударов, чем принимал их, но я не сомневаюсь, что завтра у него будет синяк под глазом. Ему нужен лед.
— Где ты научился так драться? — я беру у него полотенце. На нем нет крови, но он потный, и я мягко вытираю его плечи и шею.
Я двигаюсь медленно, словно он животное, которое можно спугнуть. Но я не уверена, для его ли блага это или для моего. Он наблюдает за мной глазами, которые выглядят почти черными при этом тусклом освещении.
Если он хочет, чтобы я остановилась, он не говорит этого.
— В школе-пансионе, — наконец отвечает он.
— В Штатах?
— Да. Сначала я был не очень хорош, — в его голосе проскальзывает нежность. — Это было ради удовольствия.
— Ради удовольствия?
— Сначала, — говорит он. — Этот тип боев... пришел позже.
Я провожу полотенцем к засосу на его шее. Синяку. Кто-то ударил его здесь.
— Значит, ты не спишь на стороне.
Он не отводит от меня глаз, и расстояние между нами кажется заряженным.
— Я же сказал тебе, дорогая.
— Ты винишь меня за то, что я тебе не поверила?
— Хотел бы, — хрипло говорит он. — Тебя не должно быть здесь. Ты не должна знать об этом.
— Значит, это секрет?
— Почти никто не знает, — говорит он. — Те, кто знают... не одобряют.
Я провожу полотенцем по его щеке. Мои движения замерли, лишь осторожное прикосновение хлопка к влажной коже.
— Не могу представить, почему, — говорю я. — Кому-то, кто заботится о тебе, это не понравилось бы.
Он прижимает лицо к моей руке.
— Тогда хорошо, что тебя это не побеспокоит.
Я думаю о том, как он дрался. Рев толпы и его быстрые, отработанные движения. Не было колебаний. Удары, которые он принимал, поглощал. Словно приветствовал боль, как старого друга.
Моя рука лежит на его щеке. За дверью толпа снова ревет. Раф не отводит от меня глаз.
— Ты боишься меня теперь? Обычно ты не можешь дождаться, чтобы укусить в ответ.
— Нет, — говорю я, но не могу сказать, верит ли он мне. Здесь есть страх, но не перед ним. — Почему ты дерешься?
Рука Рафа находит конец моей косы. Он слегка тянет за нее.
— Ты пришла сюда в пижаме?
— У меня не было времени переодеться. Я следовала за тобой. Ты знаешь, как быстро ты ехал?
— Я в курсе. Мне не нравится, что ты сделала то же самое.
— И ты уклоняешься от вопроса. У тебя проблемы?
Его губа изгибается, и я снова вижу намек на ямочку.
— Не такие, как ты думаешь. Меня не заставляют приходить сюда.
— Ты хочешь драться.
— Мне это нужно, — он медленно наматывает мою косу на свою руку. Она золотистая на фоне его загорелой кожи. — У тебя есть свои способы справляться с тревогой, Уайлд, а у меня — свои.
Мои губы приоткрываются.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты не можешь сидеть на месте, когда эмоции переполняют тебя, — его взгляд на моих волосах. — Я дерусь.
Слова тихие, сказанные в воздух между нами. Я много чего не понимаю, и все же эта часть имеет полный смысл. Он запутался. Так же, как и я.
Кто-то стучит в дверь, и я вздрагиваю. Голос говорит сквозь дерево по-итальянски. Раф что-то кричит в ответ и отпускает мою косу.
— Нам нужно идти, — говорит он мне. — Им нужна комната.
— Ты в порядке? Я имею в виду, ты можешь...
— Я в порядке, — говорит он и хватает свою спортивную сумку. Он натягивает рубашку. — Будь рядом со мной, пока мы не окажемся в машине.
— Хорошо.
Он открывает дверь и обвивает мои плечи рукой, прижимая к своему теплому телу. Это ощущается, как рай, когда мы выходим в прохладный ночной воздух, на тропинку вдали от дома, который я пыталась рассмотреть поближе.
Его Porsche в конце улицы. Я припарковалась за углом, дальше, и тянусь за ключами от машины в кармане куртки.
— Я украла Ferrari, — говорю я. — Не BMW.
— Ты одолжила ее, — поправляет он. Он идет быстро, несмотря на явную усталость в каждой линии его тела. — Оставь ее.
— Но...
— Я пошлю кого-нибудь забрать ее завтра.
— Это безопасный район?
— Мне все равно, — говорит он, и его рука находит мою. — Ты поедешь домой в моей машине. Я больше не выпущу тебя из виду.
ГЛАВА 36
Раф
Наш старый учитель латыни в Бельмонте, которому никогда не нравилось, как мое итальянское произношение проскальзывало в латынь, повесил в нашем классе цитату Овидия в рамке. Джеймс перевел ее безупречно на одном из первых уроков.
Будь терпелив и тверд, однажды эта боль будет тебе полезна.
Она подходила Бельмонту.
Через трудности мы процветаем, и все такое, с латинским девизом, вышитым на наших униформах. Я ненавидел эту поговорку тогда, четырнадцатилетним мальчиком, каждую ночь просыпающимся от снов об утоплении в снегу, и преувеличивал раскатистые Р, чтобы мистер Йейтс еще больше злился на меня.
Но понимаю ее теперь, взрослым мужчиной.
Потому что боль, пульсирующая в
