Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

Тон его меняется, становится стальным. Я еле сдерживаю нервный смешок: «Защищены» — именно так он это называет. Но сейчас мне выгоднее промолчать, чтобы не сорваться.

— Хорошо, Сергей.

На этом наш разговор прерывается, и я словно выдыхаю. В голове стучит: «Пока можешь, держись тихо. Собирай факты. Жди.» Считаю это своей первой крохотной победой. Пусть он уверен, что может заниматься своими делами и готовить какие-то предвыборные речи. А я все это время буду рядом с Димой и сделаю все, чтобы не упустить своего.

Шахов будет в восторге от слова “нет”, узнай, кто его предал. И кто поможет мне.

Первый день вместе с малышом проходит, как в теплом тумане. Мы заново знакомимся, воссоединившись после долгой разлуки. Я ловлю каждый его смешной звук, каждую складочку на пухлых ручках. Он непредсказуемо спит: днем засыпает на считанные минуты и тут же просыпается, жмурится и капризничает Даже когда он хмурится и плюется кашей, а потом радостно высасывает всю смесь, я чувствую, как мое сердце буквально срывается в бешеный скок от счастья. Я могу снова смеяться, кривляться, показывать сыну рожицы, отвечая на его детский хохот. Да, я вся вымазана кашей, да, я потом переодеваюсь прямо на кухне в пижаму, зато ощущаю настоящее счастье.

Ближе к шести часам я заканчиваю готовить ужин — лазанью, приготовленную с огромным старанием. Стою над блюдом, думаю, что вряд ли мне удастся полноценно поесть: я не могу упустить шанса провести с сыном еще полчаса бодрствования, пока он не заснул. А потом хочется хоть немного полюбоваться им спящим.

Когда привезли продукты, один из охранников, на вид холодный и равнодушный, вдруг сказал:

— Сергей Николаевич велел показать вам вашу спальню.

Он завел меня в просторную светлую комнату. Там уже стоит аккуратно собранная кроватка и маленький манеж с игрушками. Я машинально отметила, что такой же манеж есть и в гостиной, а значит, и здесь малыш может спокойно играть. Если в доме будут чужие люди или будет холодно на улице.

Но… Какое-то острое чувство ревности и обиды въедается в меня: неужели за все эти месяцы ребенок был только с нянями? Неужели Димка не видел близких, кто любил бы его просто так?

Да, Сергей не поскупился ни на вещи, ни на игрушки — ребенку всего хватает в этом доме для физического комфорта. Но мне интересно другое. Шахов сам хоть раз спал с ним? Хоть раз кормил? Или все же нет? Неужели, Дима все эти полгода видел только чужих людей?

Боже мой…

Ужин так и остается на кухне до одиннадцати вечера. Я слышу шум машины под окном, а чуть позже — негромкие шаги в полутемном доме. Тогда Дима уже крепко спит. Поглаживаю его пухлые щечки, накрываю потеплее и решаю все же выйти посмотреть, кто там шоркается.

Как будто бы есть другие варианты, помимо одного единственного.

Лестничная и напольная подсветки — единственные источники света, и от этого дом кажется еще более величественным и пустым. Я тихо следую на кухню и замечаю, как в ярком свете ламп Сергей сидит за столом. Полуголый, без рубашки и майки, волосы влажные, видимо, только принял душ. Тихо стучит ложкой о тарелку, доедая мою… или, вернее, свою лазанью.

— Приятного аппетита, — негромко говорю я, осторожно подходя к графину за водой и ощущая, как внутри все напрягается. Стараюсь говорить ровно и спокойно, хотя сердце предательски ускоряется, стоит лишь бросить быстрый взгляд на него. Его полуголое тело, слегка влажная кожа, на которой играют мягкие отблески света, расслабленная, непринужденная поза — все это заставляет дыхание становиться сбивчивым, а мысли путаться. Мокрая прядь волос, упавшая ему на лоб, подчеркивает пронзительность взгляда, от которого я чувствую легкую слабость в коленях.

— Спасибо, — произносит он, не сводя с меня глаз. Голос звучит низко, бархатисто, проникая прямо под кожу. Я чувствую, как по спине пробегает жаркая волна, словно его взгляд способен прожечь насквозь, коснуться чего-то очень личного и уязвимого во мне. — Вкусно, очень.

— Значит, я прошла испытательный срок? — пытаюсь усмехнуться, но голос звучит слишком натянуто, с горькой ноткой прежних воспоминаний. В памяти мгновенно всплывают эпизоды из прошлого, когда я так же старалась заслужить его одобрение, стать достойной его внимания и любви. Я была его женой. Я была счастлива. Но он перечеркнул это одним поступком, безжалостно и жестоко. Сердце болезненно сжимается от этой мысли.

— Лер, зачем ты так? — в его голосе проскальзывают нотки усталости и легкой укоризны. Он смотрит на меня так, будто я причиняю ему физическую боль своими словами.

— Как? — резко вскидываю подбородок, мгновенно чувствуя, как внутри вспыхивает гнев и обида. Но тут же осеклась, стараясь не выдать своих эмоций. Делаю глубокий вдох, злясь на себя за то, что позволяю ему так легко выводить меня из равновесия. — Нет, не сегодня. Я устала.

Сергей вскакивает с места так быстро и резко, что я вздрагиваю от неожиданности. Он мгновенно оказывается рядом, его присутствие подавляет и одновременно завораживает. Воздух между нами сгущается, наполняется напряжением и жаром. Я вижу, как напряглись его плечи, как он почти бессознательно потянулся ко мне, словно хочет остановить, удержать, прикоснуться.

— Лера… — его голос хриплый, наполненный эмоциями, и от этого имени, произнесенного им так тихо и чувственно, у меня подкашиваются ноги.

— Нет, ни за что! — шепчу я, со смешанным чувством страха и отчаянной решимости, отступая назад. Сердце гулко колотится в груди, кровь шумит в ушах. Каждое движение кажется замедленным, нереальным. Я отступаю, стараясь сохранить дистанцию, словно этот небольшой промежуток пространства способен уберечь меня от новых ран и боли, которую он уже однажды причинил.

Но глубоко внутри, в самом укромном уголке души, я все еще отчаянно хочу, чтобы он остановил меня.

И пока он тянется ко мне, словно пытается перехватить, удержать, вернуть, — я, не давая себе даже взглянуть в его глаза, осторожно, но быстро выскальзываю из комнаты. Холодный воздух коридора ударяет в лицо, будто обволакивает меня трезвостью, и я бегу — почти неслышно, на цыпочках, но с бешено стучащим сердцем, которое глухо отдает в ушах. Каждый шаг отдается в позвоночнике отголосками паники, а дыхание становится резким и прерывистым.

Мне до безумия страшно — от самой мысли, что он может броситься следом, схватить, прижать к себе, обнять так, как раньше. А я снова поддамся. Снова дрогну. Снова потеряюсь в этих сильных руках, которые когда-то были моей единственной опорой и защитой.

Но сейчас,