Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

— Да без проблем, — фыркает Макс, берет Диму за руку. Мой малыш уходит, оглядываясь и улыбаясь, а Настя семенит следом, вытирая слезы рукавом.

Дверь за ними захлопывается, и звенящая тишина взрывается громким биением моего собственного пульса: в висках, в запястьях, под ребрами. Я дрожу уже не от страха, а от предвкушения.

Сергей ловит мое лицо в ладони — осторожно, будто я хрупкий фарфор. Подушечки его пальцев горячие, и от этого жара по коже разбегаются мурашки. Он склоняется ближе, и в его голосе слышится хрип, похожий на сдавленный рык:

— Никогда больше… — он не успевает договорить: слова тонут в поцелуе, жадном, отчаянном, полном слез и смеха одновременно.

Я отвечаю ему всем телом, растворяюсь в этом вкусе соленой надежды. Слезы текут по щекам, смешиваются с нашими губами, и мне кажется, будто мы заново клянемся друг другу в самом главном.

Мы живы, целы, мы вместе, и теперь никто и ничто нас не разлучит.

Его руки обхватывают мою спину, притягивают ближе, и я впервые за долгие месяцы дышу полной грудью — без страха потерять, без боли отпустить. Внутри становится так хорошо…

Клетка распахнулась.

Мы выбираемся наружу вдвоем.

Хотя казалось, что я больше никогда не позволю ему и коснуться меня…

Эпилог

Вечер опускается на наш дом мягким янтарным светом, словно кто-то проливает на него теплый мед с небес. Воздух снаружи теплый, сквозь распахнутые двери-гармошки льется свежий запах жасмина, вплетаясь в аромат зажженного камина и детского, приятного запаха. Где-то вдалеке лениво поют птицы.

Я устраиваюсь в углу дивана, подтягиваю ноги под легкий серо-бежевый плед, чуть ворсистый, пахнущий сушеной лавандой. В руках — чашка ароматного какао с корицей, густого, чуть обжигающего. На подушке рядом сопит Даша. Нашей девочке всего годик, и после полного впечатлений дня она «выключается» мгновенно: уткнется в меня, поерзает пару раз, сладко причмокнет во сне, и все — спит, будто маленький прекрасный цветок, свернувшийся в ладони. От нее пахнет теплым молоком, ванилью и ее крошечными любимыми носочками, забытыми тут же на моем пледе. Я трогаю маленькие носочки и улыбаюсь.

Дверь бесшумно щелкает. Я не оборачиваюсь — знаю этот звук, эту походку. Сергей возвращается из кабинета, прохладный ветер приносит с ним запах его парфюма, древесно-пряного, и нотку свежего кофе. Сегодня он долго сидел за ноутбуком: просматривал отчеты по своей компании. Его корпорация давно живет своей жизнью.

Он давно оставил все незаконное, перестал заниматься незаконными делами и даже не поддерживал связь с такими людьми. Отказался от всего, что раньше казалось для него смыслом жизни: от политических игр, от депутатства, от закулисных влияний.

— Никакая власть не стоит твоей улыбки, Лер. И смеха наших детей. Я люблю тебя… И это важнее… — говорил он и каждый раз смотрел при этом так, будто клянется в любви заново.

Он опускается рядом, и диван мягко проседает. Его теплая ладонь скользит к моей талии — знакомое, родное, надежное прикосновение. Второй рукой он берет Дашку — так бережно, будто она сделана хрусталя. Дочка, не просыпаясь, сопит, хрюкает, тычется носом в его грудь и продолжает дремать, как котенок. У него на руках она спит очень крепко.

Я замираю от нежности. Это зрелище каждый раз пробирает до слез: сильные руки моего мужчины и наша малышка, такая маленькая, доверчивая, любимая.

Сергей наклоняется, его губы находят мои — поцелуй короткий, но в нем целый мир. Там нежность, там обещание, там «я рядом» и «ты моя». В его глазах — темно-карих, с мягкими отблесками света от камина — плещется то самое тихое, настоящее счастье, о котором когда-то мы оба боялись даже думать вслух.

— Люблю тебя, — шепчет он, и в его голосе хрипота, от которой у меня всегда мурашки пробегают по всему телу, от шеи до самых пяток.

— И я тебя, — улыбаюсь, чувствуя, как щеки греются не хуже чашки с какао.

Из глубины дома слышится топот. Семилетний Дима появляется в проеме, весь светится от гордости: домашка сделана, можно смотреть мультики. Он тихо включает телевизор, ставит звук на минимум — «чтобы Дашку не будить», — и с важным видом устраивается на ковре.

Я тянусь к нему, глажу по вихрастой макушке — и чувствую, как сжимается что-то в груди от счастья. Когда-то мне казалось, что таких вечеров у нас не будет. ЧТо так просто невозможно. А теперь они — каждый вечер.

Сергей перекладывает Дашку мне на колени, и я прижимаю ее к себе. Она дышит ровно, сладко, губки приоткрыты. Сергей же откидывается, притягивает меня к себе и укутывает в объятия. Его плечо — моя крепость. Я прижимаюсь, слушаю, как ровно он дышит.

С улицы доносятся звуки жизни: смех соседей, звон посуды, лай собак. Сквозь открытые окна в комнату вливается ветерок, пахнущий солью и сладкими специями. Кто-то из соседей рядом делает барбекю.

— Знаешь, — говорит он едва слышно, губами касаясь моего виска, — я безумно соскучился по тебе. Давай на недельку сбежим к морю? Только ты, я, теплый песок и никого больше… Хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком… как раньше, помнишь?

Сон обволакивает меня, как облако. Я едва улыбаюсь, щекой прильнув к его груди, и шепчу:

— Я и так твоя. Всегда.

Он тихо смеется, целует меня в макушку. Он изменился. Для меня и наших малышей. Он стал другим. Он отказался от многого в пользу семьи и это настоящее доказательство его любви.

За окнами тает закат, солнце почти село за горизонт. Димка замер перед экраном, Дашка сопит на моих коленях, а Сергей крепко обнимает меня.

Все что было в прошлом осталось в прошлом.

Теперь есть только настоящее.

И бесконечное, родное, надежное будущее…