Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub
Сразу после праздника Сергей и Макс с Настей решили уехать скорее в гостиницу и отдохнуть. Но я решила позвать их с нами. Дом большой, а Диме стало очень приятно, что папа и брат поехали с нами.
— Ле-ер, — голос Насти доносится лениво, растягивая гласную. Она зевает и потягивается в плетеном кресле, ее светлые волосы рассыпаны по плечам, а босые ноги слегка покачиваются в ее собственном ритме. — Ты правда держишься молодцом. Я бы уже сбежала в кусты, лишь бы не слушать еще одно поздравление и пожеланиях о семейном счастье.
Я улыбаюсь — и даже сама не верю, насколько искренне звучит мой смех. Он срывается с губ легко. Может, это вино, а может — сама атмосфера: закрытая терраса, укрытая от посторонних взглядов, с мерцающим светом и мягкой тишиной, в которой даже шорох листьев кажется интимным. Здесь, дома, хочется быть настоящей, расслабленной, не прятаться за привычной броней.
— Ты знаешь, я уже привыкла, — я слегка пожимаю плечами, взгляд скользит в темноту сада, где вспыхивают и гаснут огоньки светлячков. — Сначала было трудно, конечно. Эти слова... они резали. Теперь — просто фон. Я отключаюсь и не воспринимаю их всерьез.
Настя кивает, лицо ее немного смягчается, когда она вновь подливает себе вина.
— Знаешь, а я думала, ты будешь надменной, сдержанной, — признается она с теплой усмешкой, делая маленький глоток. Ее глаза блестят, отражая огоньки гирлянды. — Но ты совсем не такая. Ты настоящая.
Ее слова неожиданно проникают сквозь тонкую скорлупу, в которой я пряталась весь вечер. Тонко, мягко, почти невесомо — как луч света, пробивающийся сквозь занавески. Я чувствую, как внутри что-то откликается. Настя мне действительно нравится: она легкая, простая, но не поверхностная. Ни тени снобизма, которого я так боялась от невесты Макса.
— Я просто стараюсь быть собой, — тихо говорю я, и в голосе моем впервые за долгое время звучит настоящее тепло. — И ты мне тоже нравишься, правда. Я рада, что у Макса будет такая жена.
Настя смеется. Она тут же прикрывает рот ладонью, словно боится спугнуть волшебство этого вечера.
— Ну ты даешь! — шепчет она, смешно морща носик и прикрыв ладошкой рот. — Макс и жена в одном предложении — это как гроза в июле: вроде бы возможно, но все равно странно и страшно. Он же как большой ребенок!
Мы обе смеемся — и в этом смехе растворяется все: напряжение, усталость, даже грусть, что затаилась где-то под кожей. И я вдруг понимаю, насколько мне хорошо с ней рядом. Настя не лезет в душу, не требует откровений, не сравнивает. Просто сидит рядом — и этим делает вечер легче. Слушает. В ее присутствии я могу выдохнуть, могу просто быть, жить, без масок и щитов.
Хотя бы на мгновение — я просто Лера.
Не чья-то бывшая.
Не чья-то боль.
Не чья-то ошибка.
Просто я.
И это… удивительно приятно.
Появление мужчин прерывает нашу тихую беседу. Сергей и Макс выходят на террасу, растворяясь в мягком полумраке, но все равно заполняя собой пространство. Оба держат в руках по стакану янтарного виски — напиток медленно играет в стекле, отражая блики гирлянд. В их лицах читается усталость: день рождения Димы был шумным, полным эмоций и бесконечных разговоров. Даже неугомонный Макс сейчас выглядит притихшим, с чуть нахмуренным лбом и задумчивым взглядом.
Сергей садится рядом со мной, не проронив ни слова. Между нами — пара шагов, но кажется, будто все та же неизменная бездна. Мы не смотрим друг на друга, не двигаемся, не касаемся, не пересекаемся взглядами. Напряжение возникает мгновенно, вместе с порывом холодного ветра. Оно уплотняется в воздухе, становится почти осязаемым — незримая стена, тяжелая, как бетон, и такая же холодная.
Он вздыхает — коротко, глухо, как будто воздух сам вырывается из груди. Его взгляд направлен куда-то в сад, в темноту, где ночной воздух шелестит листвой и слышно, как пруд внутри сада едва плещется от легкого ветерка.
Я стараюсь не думать о том, как близко он сидит. О том, как его тепло, даже не касаясь меня, начинает медленно проникать под кожу. Сережа всегда занимал собой все пространство — даже в молчании. Сердце начинает биться чаще, в груди нарастает тревожный гул. Ладони становятся влажными, я невольно сжимаю пальцы, будто это поможет удержать равновесие.
— Димку уложили спать, — произносит Сергей негромко. Его голос звучит устало, но в нем все равно слышится знакомая сила.
— Спасибо, что приехали, — говорю я, поворачиваясь к Насте и Максу, как будто ищу спасения в них. — Я рада, что вы были сегодня с нами.
Макс, наконец, оживляется, наклоняется вперед и ухмыляется, привычно беззаботно:
— Да ладно тебе, Лер, мы же свои. Лучше скажи, когда сама к нам приедешь? Настя уже строит планы — девичники, платьишки, все дела. А это вы только познакомились!
Настя с усмешкой толкает его в бок, фыркая:
— Макс, успокойся уже, а?
Мы смеемся. Легкий смех немного сбавляет напряжение. Оно начинает понемногу растворяться во влажном воздухе. Вино, свет гирлянд, друзья рядом — все это успокаивает, делает вечер почти обычным.
Я даже не сразу замечаю, как Сергей наклоняется ко мне ближе. Его тень ложится на мое плечо, дыхание чуть касается кожи, и я замираю. Голос звучит тихо, чуть ниже шепота, но в нем нет колебаний — только теплая, тяжелая тяжесть того, что не сказано годами:
— Прости.
Одно единственное слово. Простое, как выдох. Но оно вонзается в грудь остро, разрывая спокойствие, будто выдергивает из прошлого иглу, о которой я почти забыла. Внутри все сжимается — память вспыхивает резко и больно, оседает где-то под ребрами горьким вкусом. В горле моментально пересыхает.
Я не отвечаю сразу. Нужно время, чтобы собраться. Чтобы снова надеть на себя ту ровность, за которой можно спрятаться. Потом, медленно, я поднимаю глаза и смотрю прямо на него.
— Я уже простила, Сергей.
Мои слова звучат спокойно, ровно, но с ледяной четкостью. Потому что я уверена в том, что говорю.
— Но это ничего не меняет. Мы не будем вместе снова.
Он не двигается. Только глаза становятся темнее, глубже. Но он молчит. И это молчание говорит больше, чем любые попытки оправдаться.
Он смотрит на меня несколько долгих, затяжных мгновений. Его взгляд — утомленный, выцветший, словно тронутый временем. В глубине глаз — тень боли, тонкая, почти невидимая, как рубец, который уже не болит, но напоминает о
