Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub
Но я понимаю. И через секунду все понимают. Он становится на одно колено и, глядя снизу вверх на Леру, снова говорит что-то, в этот раз более торжественно. И мне не надо знать язык, чтобы догадаться: он делает ей предложение. Внутри меня рвется огненный всполох: гнев, ревность, непонимание. Накатывает целая буря. Но я держу себя в руках — не двигаюсь, только еще сильнее сжимаю кулаки.
Жду ее реакции. Боюсь стать свидетелем самого худшего…
Лера отвечает ему на том же испанском — звучит отрывисто, решительно. Мужчина вскидывает руки и восклицает что-то. А потом Лера поворачивается ко мне и низким голосом просит, почти приказывает:
— Сергей… Пусть охрана выведет его.
От удивления у меня на миг перехватывает дыхание. Она только что отвергла его публично? Или что она сказала, я не понимаю до конца, но вижу, как этот испанец меняется в лице. Перед моими глазами он бледнеет, улавливая, что не получит желанного «да».
Сердце ликует, и я удивляюсь собственной реакции. Вместо того чтобы махнуть охране, сам отстраняю плечом охранника в сторону и делаю шаг вперед. Смотрю испанцу прямо в глаза и показываю на дверь — жестко, без слов. Тот секунду колеблется, и я замечаю, как Лера отходит чуть в сторону, словно скрестив руки на груди. Мужчина все понимает и, оставив букет с кольцом, уходит под обеспокоенные взгляды гостей.
В зале повисает короткая напряженная тишина, но через секунду ведущий, профессионально улыбаясь, снова возвращает внимание к празднику: музыка звучит громче, люди потихоньку оглядываются и расходятся к своим местам.
А я стою, пытаясь совладать с волной адреналина, что все еще пульсирует в крови, как дикий ритм барабанов в ушах. Руки дрожат — не от страха, а от освобождения. На душе — распирающее, почти оглушительное чувство победы, как будто я вырвал что-то важное из лап судьбы. Безумное облегчение накрывает с головой, будто кто-то наконец открыл окно в душной комнате.
Лера боковым зрением ловит мой взгляд, и я замечаю — что-то меняется в ее лице. Глаза, в которых только что метался ураган, теплеют, будто в них вспыхивает еле заметный огонек. Не нужен ни один лишний звук — напряжение, что витает между нами, можно почти ощутить кожей. Мы оба как наэлектризованные, словно провода, замкнутые одним касанием. Дрожим от пережитого, но стоим рядом — и это уже чудо.
— Спасибо, — шепчет она едва слышно, когда я, наконец, оказываюсь рядом, чуть наклонившись к ее лицу.
— Не за что… — отвечаю я, склоняясь ближе к ее уху. Тепло ее дыхания касается моей щеки, запах кожи и духов пьянит, как последний глоток перед сном. Ее волосы щекочут мне висок, и на миг я теряю ощущение времени. — Кто это?
Она чуть прикусывает нижнюю губу, и это движение кажется мне невыносимо нежным. Отводит глаза, пряча смятение, но на губах у нее робкая улыбка, будто вспышка света в тумане. А внутри меня снова разгорается пульсирующее напряжение — не только от ревности, но и от нахлынувшего, почти бессовестного счастья: я снова рядом с ней.
— А как ты думаешь?
— Вот как… — я сглатываю. Ее взгляд и полуулыбка говорят мне все, что нужно знать. Ясно, что она тут была не одна. Он — высокий, уверенный, дорогой. Вполне достойный соперник. — А почему тогда нет?
— Потому что это было не совсем предложение, — Лера опускает глаза на коробочку с кольцом. Металл поблескивает в ее пальцах, но не греет. — Он обещал развестись. Обещал, что женится. Признался в любви.
— Он женат? — у меня в животе все сжимается. — Оу… Надо было въехать ему.
— Что ты хочешь? — в ее голосе укол. — Неужели моя личная жизнь все еще тебя волнует? Сережа, это мое дело.
— Прости. Я действительно не должен лезть в твою жизнь, — киваю. — Вот. Это тебе.
Я достаю из кармана коробочку с сережками. Тонкая, матовая, завернутая в бумагу. Без этого подарка я не смог бы переступить порог.
— Зачем?
— Ты подарила мне сына. Подарила мне возможность быть здесь. Видеть Диму. Этого мало?
— Пожалуй… — Лера щурится, словно защищается от света, но поворачивается ко мне. Ее пальцы касаются коробочки, открывают ее. — Они… восхитительны. Спасибо.
— Это ничто по сравнению с тем, что я устроил, — выдыхаю. — Я не прошу прощения. Потому что прощения недостаточно.
Я прищуриваюсь. Она поднимает взгляд — прямо, в самое нутро.
— Я почти уничтожил тебя… Так что… Я пойму, если завтра ты не захочешь, чтобы я гулял с сыном.
— Останься с ним сегодня… — шепчет она. Потом отводит глаза, на губах появляется дрожащая, почти беззвучная усмешка. — Вообще-то это огромная манипуляция надо мной. Вообще-то… я безумно ненавижу тебя… Шахов, ты вообще осознаешь, что ты сделал? — ее голос срывается. Она кусает губу, пряча дрожь.
— В полной мере, — шепчу. И мне становится не по себе от собственного признания.
— Если тебе будет невыносимо меня видеть… — я делаю паузу. — Выгони в любой момент. Я пойму.
— Я этого не сделаю, — говорит она с горечью, собирает обе коробки и кладет в подарочный пакет. — В отличие от тебя, я знаю, что будет с Димой, если я так поступлю. И что будет с тобой.
Ее слова попадают точно в цель, и я оседаю изнутри, как здание, подорванное изнутри. Отворачиваюсь к окну, будто прячусь от нее, от ее правды.
Она меня ненавидит. Но она безумно любит Диму. И если бы не он — меня бы уже не было здесь. Я бы не смог снова услышать ее голос. Не смог бы дышать ее запахом, видеть, как она слегка прикусывает губу, как смотрит сквозь боль.
Я все еще люблю ее.
Так сильно, что больно.
34 глава
Лера
Я медленно опускаю полупустой бокал вина на маленький плетеный столик, чувствуя, как прохладное стекло оставляет влажный след на пальцах. Терраса погружена в уютный полумрак — гирлянды с мягким желтым светом нежно оплетают деревянные балки и свисают над нашими головами, чуть покачиваясь в такт легкому, почти неощутимому ветерку. Свет играет на деревянных дощечках пола, отражается в бокалах, словно приглашая к молчаливому танцу теней и бликов.
Воздух — густой, теплый, напитанный ароматами ночных цветов, ванильного жасмина и пряных трав. Где-то вдали слышится едва различимый плеск воды — спокойный, убаюкивающий. На мгновение создается иллюзия, что
