Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева
— Да, — говорю я. — Твой дедушка любил пиво. И хмель. И твою маму. По-своему.
— А ты любишь маму?
— Больше всего на свете.
— А меня?
— Тебя — больше всех на свете.
— Не может быть, — серьезно говорит Вера. — Ты не можешь любить двоих больше всех.
— Могу, — говорю я. — Когда вы обе — мои.
Вера задумывается, потом кивает, принимая этот факт как данность. Она — дочь Ильи Архипова, она привыкла к тому, что ее отец может все. Даже любить двоих одновременно.
Каждый день начинается одинаково — с чая.
Полина встает раньше меня, варит хмельной чай, добавляет мед, ромашку, мяту. Я просыпаюсь от запаха — горького, терпкого, уютного. Вера уже не спит, сидит на кухне, болтает ногами, рассказывает что-то про белок, которые воруют шишки в саду.
— Папа, я видела белку! Она рыжая, как мама!
— Белки — воры, — говорю я. — Но красивые.
— Как мама?
— Мама красивее, — целую Полину в щеку.
— Ты каждый день это говоришь, — смеется Полина.
— Каждый день это правда.
Вера закатывает глаза — копирует мать, хотя еще не понимает зачем. Пьет свой чай — сладкий, с медом, почти без хмеля. Полина говорит, что в три года хмель детям рано. Я говорю, что в три года уже поздно — я в три года пил пиво из кружки отца. Но я никому не желаю своей судьбы.
После завтрака — сад. Летом — полив, подвязка, обрезка. Осенью — сбор урожая. Зимой — сушка, заготовка, планы на весну. У нас с Полиной распределение: я — сила, она — стратегия. Я перекапываю землю, она решает, где сажать новые кусты. Я таскаю бревна, она рассчитывает расстояние между шпалерами. Я могу убить человека голыми руками, а она может за один вечер сплести венок из хмеля так, что ни одна шишка не выпадет.
— Ты научилась у природы, — говорю я.
— Я научилась у хмеля, — отвечает она. — Он сам меня научил. Когда я царапалась о него.
— Больно было?
— Очень, — кивает она. — Но теперь я благодарна. Если бы не те царапины, я бы не научилась.
— Чему?
— Терпению. И тому, что боль — не всегда зло. Иногда это лекарство.
Я смотрю на ее руки — тонкие, с длинными пальцами, с бинтами, которые она теперь носит только когда работает в саду. На запястьях — белые шрамы, следы от хмеля, которые не зажили до конца. Как и мои. Как и те, что на ее плече.
— Покажи, — прошу я.
Она закатывает рукав, подносит руку к моему лицу. Я целую шрамы — один, второй, третий. Она вздрагивает, но не от боли. От нежности.
— Ты стал нежным, — говорит она.
— Ты сделала меня таким, — отвечаю я.
— Я просто сломала твою броню.
— Ты вырвала ее с корнем. Как хмель.
Она смеется, отнимает руку, идет собирать урожай. Я иду за ней, несу корзину. Вера бежит впереди, кричит, что нашла самую большую шишку. Мы идем втроем — бывший монстр, бывшая пленница и маленькая девочка с рыжими волосами и черными глазами.
Хмель шуршит над нами, пахнет горечью и медом.
Это наш сад.
Наша жизнь.
Наш договор без слов.
Иногда прошлое напоминает о себе.
Не звонками — я сменил номера, Палыч отсеивает всех, кто пытается пробиться ко мне. Не письмами — Полина сжигает их в камине, не читая. Не людьми — мои враги давно мертвы или сидят в тюрьмах. Но иногда, когда я просыпаюсь ночью и слышу, как ветер стонет в трубе, когда запах горелого хмеля доносится откуда-то с соседней улицы, когда Вера случайно находит старую фотографию отца Полины — прошлое приходит.
Я вижу его лицо. Верещагина. Когда он падал, сраженный пулями моих людей. Когда кровь текла по асфальту, черная в свете фонарей. Когда Полина закрывала его лицо своей курткой, а потом смотрела на меня — с болью, но без ненависти.
— Илья, — шепчет Полина. — Ты не спишь.
— Нет, — отвечаю я.
— Опять он?
— Да.
Она садится, кладет голову мне на плечо.
— Ты не убивал его. Я была там. Я видела. Он стрелял первым. Он целился в тебя. Твои люди защищали тебя. А он хотел убить.
— Я знаю, — говорю я. — Но я не могу забыть твое лицо, когда он упал.
— Мое лицо? — она поднимает голову, смотрит на меня. — Ты запомнил мое лицо?
— Я запомнил все. Каждую слезу. Каждый вздох. Каждое слово, которое ты сказала.
— Что я сказала?
— «Он хотел убить тебя». И «ты не стрелял». В тот момент я понял, что ты выбрала меня. Не из страха. Не из привычки. А потому что увидела во мне человека.
— Я и сейчас вижу, — говорит она. — Человека. Который каждое утро встает раньше меня, чтобы сварить чай. Который строит шпалеры в саду. Который читает сказки дочери. Который плакал, когда она родилась.
— Я не плакал, — говорю я.
— Плакал, — улыбается она. — Я видела.
— Это была аллергия на хмель.
— В родильной палате не было хмеля.
— Был. Он везде. Он в моей крови.
Она смеется — тихо, чтобы не разбудить Веру. Я обнимаю ее, чувствую, как бьется ее сердце — ровно, спокойно. Как хмель бьется о шпалеры, когда ветер сильный. Но не ломается.
— Илья, — говорит она.
— Да.
— Ты боишься, что однажды я уйду?
— Нет, — вру я.
— Врешь, — говорит она. — Я вижу по глазам.
Я молчу.
— Я не уйду, — говорит она. — Я обещала. И я не вру. В отличие от тебя.
— Я тоже не вру, — говорю я. — Иногда.
— Ты всегда врешь, когда дело касается твоих чувств.
— Потому что я не умею их называть.
— А я научу, — говорит она. — У меня уже есть опыт. Я приручила дикий хмель. Тебя приручу тем более.
— Ты уже приручила, — говорю я. — Я уже давно не дикий.
— Ты дикий, — качает она головой. — Просто научился прятать колючки. Как хмель на шпалере. Снаружи ручной, а внутри — тот же дикий зверь.
— И ты не боишься?
— Нет, — говорит она. — Потому что я знаю: ты не тронешь. Ни меня. Ни Веру. Никого из наших.
— А если кто-то тронет вас?
— Тогда ты станешь диким снова. И я не буду тебя останавливать.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она целует меня — долго, сладко, как целуют после долгой разлуки. Хотя мы не разлучались. Мы всегда вместе. С того самого дня, когда она решила остаться.
Вере два года, и она уже знает разницу между диким хмелем и культурным.
— Дикий колючий, — объясняет она, сидя у меня на коленях в саду. — Он
