Кто чей сталкер? - Tommy Glub
Поворачивается к Арсу. Он у двери, руки в карманах, привычная маска на лице.
— Арсений, — голос мягче, осторожнее. — Тебя это тоже касается. Раз уж ты выбрал такой путь, будь добр будь и нашим сыном. Как и ваша малышка нашей дочкой. Котлеты очень часто делаю, так что если есть машина и у тебя, один из вас приезжайте, чтобы Никочка не стояла у плиты целыми днями. Темочка любит. И тебе обязательно понравятся.
Молчит секунду.
— Спасибо, — тем самым голосом. Хриплым, ломким, который я слышала дважды в жизни.
— На здоровье.
Мы едем обратно какое-то время молча. Въезжаем в город.
Арс молчит две улицы, три поворота, светофор.
Потом не выдерживает:
— У тебя охеренные родители, Артем.
Артем смотрит на дорогу. В зеркале дергается уголок губ.
— Знаю.
Откидываюсь, прижимаю контейнер, закрываю глаза.
Семья. Не идеальная, не из кино. Мама, которая переживает, кормит и не спрашивает «что люди скажут». С папой, который говорит «нетрудно» — и это и имеет в виду.
И может быть — когда-нибудь, не скоро — моя мама тоже позвонит. Не потому что простила. А потому что соскучилась. Потому что дом без меня пустой, и кофе не для кого варить, и тишина в моей комнате — не та, к которой привыкла.
Может быть.
Эпилог
Солнце уже садится.
Сижу на террасе маленького домика — белого, с голубыми ставнями, с черепичной крышей, по которой утром прыгала чайка и орала так, что Арс швырнул в потолок подушкой. Не долетела, конечно. Чайка, конечно, не заткнулась. Арс лежал и страдал, а я смеялась ему в плечо, и Артем из кухни крикнул:
— Может, хватит воевать с птицами и пойдешь завтракать?
Нормальное утро. Наше нормальное утро — в домике у океана, куда приехали три дня назад и откуда не хочется уезжать.
Вообще.
Давно перестала носить свои вещи дома. Зачем, когда есть футболки Арса, пахнущие хвоей, и Артемовы свитшоты, в которых можно утонуть…
Ноги — на коленях у Артема. Он в плетеном кресле, одной рукой держит щиколотку, другой листает книгу. Бумажную, конечно. В некоторых аспектах он буквально старовер.
Страницы шелестят на ветру…
Арс — на перилах, спиной к столбику, ноги свешены. Телефон бликует на солнце. Лицо говорит: «Мне хорошо, но я скорее умру, чем признаю это вслух».
Океан — огромный, синий. Волны набегают лениво, откатываются, оставляя кружево пены. Солнце над горизонтом — большое, красно-золотое, небо вокруг — розовое, персиковое, лиловое…
Как туман на базе. Тот самый — золотой, сказочный. Из грязного окна, в спальниках, с кофе из бумажных стаканчиков. Сто лет назад словно это было. Когда я еще не знала, что все это настоящее. Что можно быть вот так вот, втроем, на террасе, перед океаном, и чтобы никто не прятался…
Думаю лениво, бездумно, как думают, когда хорошо.
Папа позвонил вчера. У нас состоялся очень… короткий диалог, как и всегда.
— Как ты?
— Хорошо, пап. Мы на море вырвались.
— А парни?
— Рядом.
Пауза.
— Ника, мама еще не готова. Но спрашивала о тебе. Я сказал, что у тебя все хорошо.
Спрашивала.
Не позвонила, не написала, не сказала «прости». Но — спрашивала. Через папу. Издалека…
Дверь не открыта. Но и не заперта.
Я сказала ему только:
— Передай, что я в порядке. Люблю ее. Когда будет готова — возьму трубку.
Он помолчал.
— Передам, Ник, — произнес он спустя какое-то время.
Я умею ждать. Теперь — умею.
— О чем думаешь, Синичка? — Арс, не поднимая глаз.
Поворачиваюсь. Закатное солнце бьет сбоку — лицо наполовину золотое, наполовину в тени. Красивый. До сих пор от одного его вида что-то переворачивается внутри. Как тогда, когда увидела впервые его фото…
— О том, что хочу этого каждый день.
Поднимает глаза. Смотрит — секунду, две. Не усмехается. Просто смотрит. И в его взгляде — то, что он никогда не скажет, потому что это слишком просто, слишком открыто, слишком страшно.
Но я вижу.
Артем сжимает щиколотку — коротко. Смотрит не на меня, на океан, но уголок губ приподнят, и на щеке ямочка — та, которую хочу целовать каждое утро…
— Договорились, — говорит. Не глядя.
Солнце касается горизонта. Небо полыхает — золотой, розовый, алый, — океан ловит, отражает, и мир в эти мгновения такой красивый, что аж невыносимо.
Смотрю.
И думаю не о том, что было. Не о фейке, не о молчании, не о мамином «ты мне больше не дочь».
Сейчас… Нас трое. И это не проблема, не ошибка, не временные прихоти. Это мы. Со шрамами, страхами, ночными побегами и невыносимыми чувствами. С ромом на диване и пирогом от чужой мамы, ставшей не чужой. С Лизой, которая грозится кастрировать парней, если они решат меня обидеть. С папой, который звонит осторожно. С мамой, которая еще не готова со мной говорить, но уже спрашивает и волнуется.
Солнце уходит. Последний луч скользит по воде и гаснет. Звезды проступают — как веснушки на загорелой коже.
Арс убирает телефон. Спрыгивает, садится рядом — бедро к бедру. Тепло просачивается сквозь худи.
Артем откладывает книгу. Его пальцы находят мои — переплетаются легко, привычно.
Сидим. Молча. Втроем.
Артем поворачивается первым — медленно, будто чувства сами буквально подталкивают его ко мне. Его пальцы, уже переплетенные с моими, разжимаются и поднимаются выше: ладонь ложится на мою щеку, большой палец проводит по нижней губе. Глаза темные, теплые, с той самой ямочкой на щеке, которая сводит меня с ума.
Он целует нежно. Сначала — просто касание, теплое, мягкое. Но потом губы приоткрываются, язык скользит по моему, и поцелуй становится глубже, чувственнее. В нем уже нет спешки, только голод. Я чувствую, как его дыхание сбивается, как пальцы сильнее сжимают мою щеку, как он чуть подается вперед, будто хочет прижать меня к себе всем телом. Внизу живота разливается знакомое, тягучее тепло — то самое, которое обещает, что если мы сейчас не остановимся, то эта терраса очень скоро станет свидетелем совсем других видов звуков. Я выдыхаю ему в рот, тихо, почти стоном, и он улыбается в поцелуй, понимая все без слов.
Когда он отстраняется, губы у меня горят.
Арс не дает мне даже вздохнуть. Он уже рядом — бедро к бедру, рука ложится мне на талию, пальцы уверенно скользят под край футболки, касаясь голой кожи. Его взгляд — тот самый, который он никогда не признает вслух: голодный, собственнический,
