Опасная для Босса - Tommy Glub
— Совсем.
— В городе-то! Там же мужиков полно! Богатых!
Если бы она знала, какой мужик был. И как я его потеряла. Из-за денег. Из-за глупости. Из-за страха.
Третья неделя. Еду с папой на рыбалку. Встаем в четыре утра. Рассвет розовый, нежный, туман над рекой как вата, тишина звенящая. Сидим с удочками, ждем клева. Комары жужжат, кусают, но это неважно…
— Знаешь, дочь, — говорит папа, не отрывая взгляд от поплавка. Голос у него тихий, задумчивый. — Что бы ни случилось, мы с мамой всегда тебя поддержим.
Комок в горле. Глаза щиплет.
— Знаю, пап.
— И еще. Ошибки — это нормально. Главное — учиться на них.
Клюет. Леска натягивается, удилище гнется. Вытаскиваем леща — серебристый, скользкий, бьется. Папа доволен, улыбается. Я думаю о его словах. Учиться на ошибках. Но как учиться, если ошибка необратима?
Четвертая неделя. Помогаю в местной библиотеке — тетя Галя попросила разобрать новые поступления. Пыль танцует в солнечных лучах. Пыльные книги, старая бумага, запах времени. Спокойно. Никто не дергает. Никто не требует отчетов о чужой личной жизни…
Нахожу еще один роман про любовь. Обложка затертая. Листаю. "Он смотрел на нее так, будто она была центром его вселенной." Захлопываю резко. Никита так смотрел. В Милане.
Пока не узнал правду.
Вечером мама перед сном садится рядом на кровать. Матрас проминается. Ее рука теплая на моей.
— Соня, может, расскажешь?
Смотрю на нее — родная, любимая, морщинки вокруг глаз, седина в висках. Всегда поймет.
И рассказываю. Не все. Но суть — была любовь, была глупость, было предательство. Теперь ничего нет. Пустота.
Мама обнимает, гладит по голове, как в детстве, когда я разбивала коленки.
— Пройдет, доченька. Все проходит. Боль уйдет, останется опыт.
— А если не пройдет? — голос срывается.
— Пройдет. Просто нужно время. И нужно себя простить. Это самое сложное — простить себя.
Месяц заканчивается. Загорела на огороде, хоть и уже потихоньку холодало, наступал октябрь. Но хоть кожа бронзовая, веснушки проступили. Поправилась на маминых булочках — щеки округлились. Снаружи — почти прежняя Соня. Внутри — все еще болит. Тупо, ноюще. Но уже не так остро. Уже можно дышать без боли в груди.
По вечерам сижу на крыльце, смотрю на звезды. В городе их не видно — засветка, смог, суета. Здесь — россыпь по черному бархату, Млечный путь тянется через все небо…
Телефон вибрирует. Экран слепит. Сообщение от Натки:
"Когда вернешься? Учеба началась…"
Надо возвращаться. Нельзя вечно прятаться в детстве, в родительском доме, в прошлом. Но еще пару дней можно? Еще немного побыть маленькой девочкой, которую мама лечит булочками с корицей?
Открываю фотографию Никиты в последний раз. Обвожу пальцем контур лица на экране. Красивый. Недоступный. Чужой. Длинное касание — удалить.
"Удалить файл?"
Палец замирает над экраном. Дрожит. Еще не готова. Может, завтра. Может, послезавтра.
Закрываю телефон. Иду в дом. Тепло, пахнет ужином. Мама греет котлеты, масло шипит на сковороде. Папа смотрит новости, диктор монотонно читает про курс доллара. Бобик виляет хвостом, ждет, что ему перепадет кусочек.
Я дома. Разбитая, потерянная, но дома. И это уже что-то. Это начало пути обратно к себе.
41 глава
Никита
Первая неделя после Милана — чистая ненависть. Она жжет изнутри, разъедает как кислота, пульсирует в висках с каждым ударом сердца. Сижу в кабинете, смотрю на папку с отчетом по стажировке, который Соня прислала перед уходом. Идеальный отчет. Безупречные формулировки, точные цифры, грамотные выводы. Как и все, что она делала. Идеально и хорошо.
Но так фальшиво.
Кожаное кресло скрипит, когда откидываюсь назад. В панорамных окнах — серая муть. Дождь бьет по стеклу, размазывает огни города в акварельные пятна.
Лина заходит без стука — каблуки цокают по паркету самоуверенно. Думает, теперь ей можно все.
— Никита, милый, может, поужинаем? Я забронировала столик в "Пушкине".
Поворачиваю голову медленно. Смотрю на нее — красное платье обтягивает как вторая кожа, декольте вызывающее, улыбка победительницы играет на накрашенных губах. От ее духов — тяжелых, сладких — начинает болеть голова. Тошнит.
— Убирайся.
Слово падает как камень в воду.
— Что? Но я же… Мы же…
— Мы — ничего. — Голос ровный, каждое слово как удар молотом. — Ты использовала меня для своих игр. Манипулировала. Шпионила. Убирайся, пока я охрану не вызвал.
Она бледнеет под слоем тонального крема.
— Это все из-за этой шлюхи? Серьезно? Она тебя использовала!
— Уйди, — голос спокойный, тихий, но она знает — это опаснее крика. Это та ярость, что сжигает мосты дотла.
Хлопает дверью так, что дрожат стекла в шкафах. На каблуках цокает по коридору — зло, обиженно. Больше не придет. И слава богу.
Вторая неделя. Злость не отпускает, сидит под кожей занозой. Разбиваю стакан, сжав слишком сильно — хрусталь крошится, осколки впиваются в ладонь. Кровь капает на документы, расплывается алыми кляксами на белой бумаге. Боль отрезвляет, но ненадолго.
Леночка забегает с аптечкой — глаза круглые от испуга.
— Никита Владиславович, что вы! Господи, сколько крови!
Молчу, пока она бинтует руку. Ее пальцы дрожат, йод щиплет порезы. Смотрю в окно. Где-то там, в этом муравейнике из бетона и стекла, она. Или уже нет? Уехала? Сбежала, как всегда сбегают предатели?
— Леночка, узнайте... — начинаю и осекаюсь. Узнайте что? Где она? Зачем мне это? — Неважно.
Вечером еду в бар. Тот самый, где начальство отдыхает — кожаные диваны, приглушенный свет, виски по цене месячной зарплаты обычного человека. Девушка у стойки стреляет глазами — блондинка, ноги от ушей, модельная внешность, силикон и ботокс везде, где можно. Раньше бы заинтересовался.
— Привет, красавчик, — мурлычет, облизывая коктейльную трубочку. — Угостишь даму?
— Бармен, даме — что захочет.
Она садится ближе, бедро прижимается к моему. Духи сладкие, приторные, забивают ноздри. Не как у Сони — свежие, легкие, с ноткой ванили и чего-то неуловимо родного.
Черт, опять думаю о ней. О том, как пахли ее волосы. О веснушках на носу. О том, как она морщилась, когда смеялась.
— Поедем ко мне? — шепчет блондинка на ухо, дыхание горячее, пахнет мартини.
Почему нет? Может, поможет забыть. Заглушить эту боль, что грызет изнутри.
Ее квартира — студия с панорамными окнами, минимализм и хай-тек. Она тянется целоваться. Губы мягкие, умелые, знают свое дело. И абсолютно чужие. Как резиновые.
— Извини, — отстраняюсь. Во рту горечь. — Я не могу.
— Что? — она в шоке, глаза широко распахнуты. Видимо, отказов не получает. — Я не нравлюсь?
— Дело не в тебе.
Дело в фиолетовых волосах и карих глазах.
