Щенок - Крис Ножи
«Пежо» маленький, даже крохотный, как жучок, но вместил все мешки и пакеты. Даня не сразу привыкает к машине, после учебной все непонятно, но ничего, главное — руль, педали и передачи. Сейчас только надеяться на удачу, чтобы гаишники не стопарнули, рыться в бардачке в поисках документов даже смысла нет. Он в страховку не вписан, будет много вопросов, а если попросят открыть багажник? Ехать придется, объезжая посты ДПС, таких, слава богу, немного в городе. Даня напрягся — по пути есть или нет?
Никого, слава богу, города умирают на ночь, как только в квартирах задернут шторы, как только погасят свет и лягут в постель, прижимаясь к телу.
Тело нужно обжечь, чтобы сгорели родинки, шрамы, — уже на месте Даня подсасывает бензин из «Пежо» через шланг, валявшийся в багажнике, резина застыла и встала колом. Даня льет топливо прямо на тряпки Димы. Пары оседают на слизистой, и он сплевывает на снег, тащит мешок в подвал, где еще чернеет старое, Костино, костровище. Огонь разгорается шустрый, и тепло согревает ладони.
Вот теперь, наверное, главное, важное: через пустырь по самой окраине — и пусть снег заметет следы. Холод ложится на щеки, лоб, лед у берега тоненький, припорошенный, озерцо — что лужа, надо под лед подтолкнуть подальше, чтобы искали дольше и дали фору. Наледь трещит под ногой, пакет шуршит шумно, в объеме угадываются пальцы, разбитый нос, Даня пропихивает по дну, и полиэтилен скользит по стылому илу вглубь.
От снега светло, и кажется: все всё видят. Все слышат — грохочет сердце, ломая ребра, в обрубке торса; шумит кровь в белых жилах со свежим срезом; пузырится пеной ругань на губах мертвеца. Бессонница глаза режет, в шепоте камыша мерещится голос Даны, она зовет домой, в постель, она говорит: брось, теперь брось, разве это твоя любовь? Ты убил человека… Где же твоя мораль?
— Четверых, — отвечает Даня, пожав плечами, — и, если надо, убью еще. Кроме тебя, никого не жаль.
Стебли скорбно склоняются перед ним.
Дверь машины хлопает громко, Даня руки сует в карманы штанов, упирается горячим лбом в ледяную руля оплетку, сжимает зубы — как миллион иголок под кость загнали. Ключ поворачивается в замке зажигания, «Пежо» кашляет, но заводится; Даня тянется к магнитоле, чтобы заглушить голоса с болота. Загорается синим экран, имя бежит строкой: Sni Vodi — Grom. Сны воды, значит, думает Даня, что же озеру снится сейчас? Вода целует покойника в губы и мечтает о летнем солнце — тяжелом, горячем и золотом, — мечтает о летнем громе, который с треском разломит лед и прогонит ночной кошмар.
Даня жмет на повтор, нога выжимает сцепление, газ.
Будет весна — первый гром, вспышка света, теплый дождь на щеках и стекло, дребезжащее от грозы. Будет его поцелуй на плече, и его ладонь на шее, груди, ребрах, он будет внутри костей — будет гром, и он будет в ней.
Вонь костра, гари и жженой плоти — Дима шипел, как шкварки на сковороде, — мешается с запахом духов от шарфа. Дворники скребут стекло со скрипом, сбрасывая пыль снежка, размывая красное пятно светофора. В детстве, когда на втором канале попадалась «Криминальная Россия», Даня морщил лоб: почему, прежде чем Чикатило поймали, тот успел убить десятки? В Данином случае ответ, разумеется, на поверхности, он, можно сказать, спрятан под тонким льдом, прозрачным таким, что видно: немного удачи и равнодушия — подох Андрей? и ладно, хрен с ним, кто волноваться станет? — немного пренебрежения тоже. Антону и в мыслях не представляется, что его конкурент — мальчишка, что мальчишка руки по локоть в крови обагрит, что мальчишка де-юре взрослый, что мальчишка де-факто — почти любовник. Это так унизительно, наверное, для мужчины, когда выбирают мальчика, что Антону такое только в кошмаре присниться может.
Даня паркуется возле дома, ставит машину криво, и «Пежо» бампером садится на сугроб. Ну, как смог. Дверь подъезда не пискнула, открываясь. Даня поднял руку, нащупал в холоде визитку местного такси, которую вставил между дверными магнитами, чтобы Дима смог незамеченным войти, а Даня — выйти.
Стены в коридоре смотрят газетными заголовками о подвигах, которые сегодня едва ли кто-то вспомнит. Без розочек как-то совсем грустно — они только распустились, и пришлось сорвать. Даня стягивает куртку, вешает, ставит кроссовки, подталкивает друг к другу носком, чтобы выровнять. В ванной капает с крана, и у Дани начинается тик на правом глазу, веко залипает, он поправляет пальцем.
Кап-кап-плок.
Капли ведут отсчет секундам, пока за дверью в бабушкину комнату кто-то не проснется и не закричит. Даня проходит на кухню и, пока греется чайник, вычищает из-под ногтей луны, успевшие почернеть. Чай горячий, сладкий, крепкий, Даня стучит алюминиевой ложкой по стенкам, и та нагревается, обжигая пальцы. Снег за окном усилился, кружит плотным кружевом в желтом фонарном свете — и тишина, и покой, и счастье, и он счастью сейчас отнесет свой чай.
Ключ поворачивается в замке, и Дана вскакивает. Даня видит это движение — быстро поднимается на постели, так, что взметнулись волосы. Она, наверное, не спала — она ждала, раздела мысль об убийстве догола, шок сменился болезненным осознанием, что именно натворили оба. Даня ставит чай на пол, садится перед ней на корточки, ладони кладет на икры. Лед касается теплой кожи, к коленкам бегут мурашки. Дана плакала — много плакала, глаза красные, пальцы дрожат, когда она тянет ручку, кладет на макушку и против роста ежик гладит. Даня почти что стонет, прикрыв глаза. Гладь меня и ласкай меня, бей меня и пинай меня — я твой, Дана, что хочешь делай, только трогай! Мысль горит, обжигает разум, и Даню в бреду ведет, он разом карты все выдает. К чему теперь клыки за улыбкой прятать? Дана видела, как с них слюна капала.
— Я тебя ото всех спрячу, чтобы никакое зло тебя не коснулось, — он подается ближе, льнет губами к ее колену. — Ты не переживай… Родителям можно звонить… Сначала будет нельзя, но потом… Придумаем… Ты главное папе скажи, чтобы помог… Он ведь за справедливость у тебя? У тебя ведь родня там?.. Бабушка?
— О чем ты?..
О нашей жизни, которая наступит после, когда грянет весенний гром и первое тепло ручьем унесет снега, о первом шаге к твоей свободе — в моих руках.
— Ты не переживай, — Даня щекой упирается на бедро, поднимает взгляд. В глазах преданность помножена на безумие. — Я позабочусь обо всем.
