Щенок - Крис Ножи

Все.

Все.

Шумный выдох вырывается изо рта. Опираясь на колено, Даня поднимается со стоном, разминает мышцы — вот это тренировочка. Сейчас это лего рассортировать по пакетам, голову и кисти надо в отдельный, выбросит по пути в болотце. Поджилки трясутся, когда он, перешагнув бортик, выбирается из ванны. Мышцы гудят, суставы ноют, пальцы сводит судорогой. Разделка высосала все силы, и впереди — еще столько дел с уборкой… Раза два придется подняться и спуститься, вынося мусор, — вот бы чемодан какой у бабушки найти!

Уходя за мешками на кухню — остались после уборки за Андреем, — Даня бросает взгляд в зеркало и сам вздрагивает, увидев чудовище. Пот не дает крови подсохнуть, она лоснится, переливается багрянцем, бежит блестящим рубиновым бисером вдоль мышц, лицо разукрашено багровыми разводами, как у индейца, которые он сам же и оставил, вытираясь.

Осматривает масштабы в коридоре — ладно, это нестрашно. Обои придется содрать, но тут сам бог велел и давно; пол затереть тряпкой — и делов-то. У милиции, конечно, всякие штучки есть, Даня в «Улице разбитых фонарей» видел в детстве, например, смеси всякие, которые на частички крови реагируют, — там хоть мой, хоть не мой, все равно найдут. Даня, конечно, Дану успокоит, скажет не переживать — хотя переживать стоит, очень стоит, факт переписки-то остался, два плюс два сложи: вот Диму приглашают к Дане домой, вот находят тело мужчины в заброшке, где убили Костю, и Настины напевы об однокласснике-убийце уже не кажутся бреднями. Это, конечно, все доказать надо — но улики-то вот они, невидимой пылью останутся на линолеуме в ромбик и черными сгустками в сифоне ванной.

Даня сжимает челюсти. Нет, никто с Даной не разлучит, не теперь, когда он повязал их кровью, когда помазал землей с могилы, когда они не просто соседи, не просто — возможно, кто знает, ведь Даня для этого все сделает, — влюбленные, они — сообщники, у них смерть на двоих одна.

Черные, плотные пакеты на двести литров хранятся в шкафу под раковиной, у мусорного ведра. Даня берет весь рулон и, возвращаясь, натыкается на нее. Дана стоит, качаясь, в проеме бабушкиной комнаты, вцепилась пальцами в дверную ручку, опирается о косяк плечом. Кровь на щеках — клубника в сливках, — схватилась, покрылась сеткой трещин, стянула кожу бурой корочкой. Огромные темные глаза мечутся по телу Дани, и он физически чувствует линии взгляда.

Алые подтеки на животе, красные перчатки до самого локтя, густая, липкая сырь на руках, сжимающих пакеты.

Она тоже видит чудовище.

— Я в ванную, — сипло бросает Дана, делает шаг вперед, но качается и валится лопатками на стену. — Руки помыть.

Она рассматривает свои ладони, видит чудовище тоже — тоже в крови, но по запястья, и начинает смеяться.

Рулон падает на пол, и Даня тут же оказывается рядом, приседает чуть, чтобы взглянуть в лицо.

— Ну, тише… — целует щеку, и губы касаются подсохшей корочки, Дана замолкает, глядит черными глазищами, не понимая или наоборот понимая слишком много. — В ванную нельзя сейчас, ее Дима занял, — уголок рта дергается в улыбке. — Мы с ним сейчас уйдем, я приберу здесь все, и мы чай попьем. Да? Сладкий сделаю, горячий. — Взяв за локоть, он осторожно вталкивает девушку в комнату. — Ты ложись сейчас, поспи.

Закрывает дверь, вслепую нащупывает скважину, пальцы ныряют в карман, находят ключ.

Запереть.

Завладеть.

Зацеловать.

Прохладное дерево остужает кожу, Даня стучит лбом о косяк в такт оборотам — один, второй.

— Чай будет через час, — говорит громко, — дождись меня.

Ключи — в сумочке на полу, там же и телефон. Усталость страшная валит с ног. Даня садится, упираясь в выкрашенный коричневой краской плинтус, выпрямляет колени, ударяется затылком о стену. Прикрывает веки. Всего на секунду, дай передышки.

Все.

Все.

Дана и Даня — это два разных мира — тот, где собираются семьей за ужином, и тот, где на ужин — стопка, и теперь они схлопнулись, как сталкиваются машины по встречке, так, что летят в стороны куски металла и тел. Сейчас она в шоке, конечно, пытается осознать кровь на руках, Дана не размышляет, как Даня, которому никого в этом мире, кроме нее, не жаль. Только поговорить пойти — бессмысленно и бесполезно, ей бы сейчас в себя прийти.

Да и ему тоже.

Разложив Диму по пакетам, Даня оттирает с раковины и стен кровяные пятнышки. Сколько ни старайся, а все равно где-то капельки да пропустишь, но сейчас надо поднапрячься, чтобы Дана не заметила следов демонтажа бывшего, этого ей точно знать не надо — она, может, догадывается, как именно Даня разбирается с последствиями решений, но в красках представлять не должна, откуда и сколько капнуло. Заливает ванну «Доместосом» для унитаза, ох, блять, и дорого же он стоил, слив, жадно чавкая, глотает порозовевший гель. Кровь на плитке схватилась черными точками, которые размываются от трения в хвостатые кометы. Настоящий метеоритный дождь осыпается в ванну. В коридоре обои приходится сдирать, Даня смачивает их тряпкой, и, пока бумага промокает, оттирает линолеум. Под ногами наконец показываются выцветшие ромбики.

Капли пота капают с носа, и Даня шмыгает, морщится. Чистота — залог здоровья, вспоминает он, ага, и долгих лет жизни. Он бросает взгляд в угол, на четыре мешка. Мыл ли ты руки перед едой? В двух больших лежит Дима, один пакет завязан узлом — там голова и кисти, то, что отправится в болото, из темного зева четвертого торчит рукав пальто. Даня выпрямляется, вытирает футболкой, которой мыл пол, живот и бросает ткань к вещам на выброс.

Слава богу, коридор небольшой, полоска обоев сходит гладко, открывая газеты времен Советского Союза, Даня тянет снизу, склоняет голову к плечу, читая заголовок «Комсомольской Правды»: «Сегодня афганскую землю покидает последний советский солдат. Какие чувства вызывает у вас это событие?» Даня пожимает плечами в ответ: да так.

Пакет с обоями вынесет завтра — а может, и не вынесет. Главное — крови не видно, если бы не Дана, он бы Антону и ванну, полную Димы, оставил в подарок. Даня одевается потеплее, шарф вокруг шеи крутит.

— Что, шурави, едем? — спрашивает мешок.

Какие чувства?

Спать хочется.

Квадратик «Сименса» горит тускло: 02:40, на улице глубокая ночь, морозная, стылая — все белым-бело, снег в глаза летит, налипает на ресницы, щеки, такой обычно случается в начале зимы. Неспешный, мягкий, пушистый — удивительно невесомый, студеный, нелипкий к подошве, но будет идти всю ночь. Кому там молиться, вверху или снизу, кого благодарить за такой презент? Сама судьба