Реверс - Кейт Стюарт
— Да, мэм. И знайте, мы оставим сто процентов чаевых, — я бросаю лукавый взгляд на Истона, автоматически удваивая ему счет. — И простите за беспорядок, который я тут устроила.
— Ой, милая, да не переживай, — отвечает она. Собрав тарелки, она на мгновение задерживается. — Но, если позволите… — она снова смотрит на нас обоих. — Для меня это было удовольствием. Моя дочь примерно вашего возраста, — она кивает в сторону Истона, — и я каждый день молюсь, чтобы ей встретился мужчина, который сможет заставить ее улыбаться так, как вы улыбаетесь рядом с ним.
Мы с Истоном говорим одновременно.
— Он не…
— Правда? Спасибо. У нас годовщина.
И ты еще думала, что ты тут самая лживая сволочь.
— Правда? — ее улыбка становится еще шире. — Я могу попросить шефа что-нибудь сообразить…
— Я так объелась, — поспешно перебиваю я, бросая на Истона предупреждающий взгляд. — Но спасибо, правда, не нужно.
— Сейчас вернусь, — говорит она и уходит с картой Истона.
— Спасибо за обед, дорогой, — бросаю я с притворной сладостью, когда официантка оборачивается, явно умиленная нашей парочкой.
В следующую секунду Истон уже поднимается. Его пальцы мягко обхватывают мою шею, он притягивает меня к себе.
— Всегда пожалуйста. Иди сюда, детка.
— Истон, — шиплю я, и тут же его полные губы накрывают мои. Он держит поцелуй на долю секунды дольше, чем дозволено для «показухи», затем скользит языком по моей нижней губе. Я выдыхаю прямо в его рот, и он резко отстраняется.
— Не хочу разрушать ее иллюзии, — хрипло шепчет он и спокойно опускается обратно в кресло.
Между бедер прокатывается тяжелая, горячая волна.
— Ты не можешь так делать, — выпаливаю я, совсем неубедительно.
— Это слово я принципиально не признаю.
— Но у меня… масляно-крабово-пивное дыхание, — бормочу я слитно.
— И идеальный, чертовский идеальный рот, — отвечает он шепотом. Слишком легко, слишком честно, и его взгляд задерживается именно на нем.
Он берет свой стакан и одним глотком допивает пиво, будто ничего только что не произошло.
— Гладко, — бросает он, когда официантка снова приближается к столику. — Smooth, Rob Thomas and Santana[44].
Истон отрывает от меня взгляд, благодарит официантку, оставляет щедрые чаевые и расписывается на чеке. Его длинные ресницы скользят по щекам, и от этого у меня внутри всё переворачивается по совсем другой причине.
Он меня поцеловал.
Он коснулся меня языком.
И мне хочется повторения. Хотя бы еще один раз.
— Готова? — спрашивает он, вставая и убирая кошелек в карман джинсов.
Чувствуя себя соблазненной по целому ряду причин, число которых растет с пугающей скоростью, я просто киваю.
***
Вместо того, чтобы отвезти меня обратно в отель переодеться, мы с Истоном оказываемся у входа в Museum of Pop Culture[45].
Я поднимаю взгляд на соединенные между собой корпуса, они выглядят как атомные станции, укутанные в яркие, призрачные полотна.
— Ты всерьез решил превратить меня в туриста, — бурчу я.
— Технически ты им и являешься, — пожимает он плечами, переплетая свои пальцы с моими. — И вообще, это эпицентр всего, что тебе по идее должно быть интересно. Пошли.
Через несколько минут мы идем вдоль экрана размером с кинозал, где крутится абстрактная видеопетля, а он ведет меня по идеально отполированным полам. Проходя мимо перевернутого торнадо высотой в несколько этажей — скульптуры из музыкальных инструментов, я отпускаю его руку и поднимаю телефон, чтобы сделать снимок.
Истон оборачивается и ловит меня на этом, в его глазах лукавый блеск.
— А что? — пожимаю плечами. — Можно уже пойти до конца и завершить образ футболкой из сувенирной лавки.
Он усмехается и молча кивает, подзывая за собой. Вскоре мы заходим в ряд закрытых залов со стеклянными витринами, заполненными потертыми инструментами и разной памятной атрибутикой. Многие из них посвящены одному конкретному артисту или группе.
Спустя несколько минут мы стоим рядом, плечом к плечу, глядя на зеленый свитер Курта Кобейна[46].
— 5 апреля 1994 года, — говорю я. — Один из немногих заголовков из мира шоу-бизнеса, которые я помню без усилий. Об этом неделями говорили по всей стране.
— Один из тех, кто стоял у истоков того, что позже назвали гранжем, — тихо продолжает Истон. — Хотя сами группы часто ненавидели этот ярлык. На самом деле всё началось с Mother Love Bone[47]. Когда их фронтмен Эндрю Вуд умер от передозировки, оставшиеся участники нашли Эдди Веддера[48] — так родилась группа Pearl Jam[49].
Он делает паузу, не отрывая взгляда от витрины.
— А уже через два месяца после выхода Ten[50], Nirvana выпустили Nevermind[51]. И в этом есть что-то фатальное: соседом Эндрю Вуда по квартире на момент его смерти был Крис Корнелл[52] — и его судьба в итоге оказалась такой же, как у Курта.
Голос у Истона становится еще тише.
— Именно они и сделали Сиэтл музыкальной точкой на карте.
Его взгляд медленно скользит по экспозиции.
— Мик Джаггер[53] как-то назвал музыку Nirvana мрачной. Но ирония в том, что сам Кобейн и вся группа сильно вдохновлялись The Beatles. Если вслушаться в Nevermind, легко уловить бодрые, цепляющие ритмы — отголоски ранних работ «битлов».
Мы вместе смотрим на свитер покойного музыканта, зная, что жизнь Курта закончилась трагически — самоубийством. Обстоятельства его смерти до сих пор остаются предметом споров, даже спустя сорок один год.
Истон продолжает:
— Курт — один из многих, кто входит в печально известный «Клуб 27».
— Клуб 27?
— Возраст, в котором умерли многие выдающиеся творческие люди, в основном музыканты. По тем или иным дерьмовым причинам. Часто — из-за наркотиков.
— Кажется, я где-то об этом читала. Кто еще туда входит?
— Черт, их много. Джими Хендрикс[54], Дженис Джоплин[55], Джим Моррисон[56], Брайан Джонс[57], Эми Уайнхаус[58], — он приподнимает подбородок. — Некоторые из них представлены в нескольких залах здесь.
Я хмыкаю:
— Для человека, который так тщательно скрывает собственную жизнь, ты подозрительно много знаешь о других.
— Я изучаю музыкальную эволюцию, — отвечает он. — В основном через сами песни. На бесполезные подробности, которыми так многие одержимы, я внимания не обращаю.
— Ну а я, как автор материалов о людях, — говорю я, снова переводя взгляд на свитер, — очень хотела бы знать, что творилось у него в голове.
— Боль, — без колебаний отвечает он. — Курт и Эдди оба печально известны тем, что ненавидели славу и прессу. Так что, как минимум, в этом мы с ними похожи.
Он одаривает меня снисходительной, широкой улыбкой во весь зубной ряд. Я поднимаю
