Со всей любовью на которую способен - Amabile_Giusti

диагноза «рассеянный склероз» женщина переехала сюда. Это был неслучайный выбор, связанный лишь с поиском тихого места. Прадед Лиалы по отцовской линии жил в Роветто до наводнения, в старом доме, который ещё существовал, но уже обветшал и не подлежал продаже.

Когда мама работала, а Соле училась в школе, Карла оставалась с Лиалой. Последняя была очень счастлива, как и Карла, которая жила с исключительными симпатиями, но также и с непоколебимыми антипатиями, чувствовала настоящую привязанность к своей заботливой соседке.

— Мне звонила Мириам, — сказала Лиала, когда запыхавшаяся Соле вошла в квартиру. — Я не могла ей соврать, поэтому мне пришлось сказать, что ты ещё не вернулась.

— Я знаю. Мне она тоже звонила и писала. Сегодня я не выиграю награду дочери года, — пробормотала Соле. — Как Карла?

— Поначалу она немного нервничала. Ты знаешь, как она следует привычкам. Но благодаря Диору успокоилась. Когда Карла упала на пол, плача, потому что ты не вернулась как обычно, он присел рядом с ней и рассмешил, облизав её маленькие ручки.

Диор — это маленькая собачка Лиалы. У него было всего три лапы, правда его не волновала инвалидность и тот факт, что он не совсем Адонис, пёс излучал радость каждой порой.

В этот момент на сцене появился именно он. Эта моська с короткой шерстью чёрного цвета, была очень подвижной, несмотря на отсутствие лапы. Пока он радостно приветствовал Соле, за его развевающимся хвостом появилась маленькая брюнетка с короткой стрижкой. Должно быть, она только что проснулась от глубокого сна, так как лениво тёрла веки, но как только малышка поняла, что сестра здесь, её большие миндалевидные глаза широко раскрылись, выражая необыкновенное счастье. Карла была такой, она не носила масок. Она не знала, что такое лицемерие и притворство, и никогда не узнает. Остальные дети, став взрослыми, менялись и учились лукавить. Карла нет, она останется непосредственной до конца своих дней, со всеми эмоциями, написанными на лице. Радость, печаль, благодарность, но и неприязнь всегда читались на лице чётко и без фильтров.

Увидев Соле, Карла бросилась её обнимать. Она была счастлива, но в то же время немного рассержена, и сказала что-то смущённое тем детским голосом, который всё ещё не умел хорошо произносить слова, что-то, что незнакомец счёл бы путаницей звуков и что Соле быстро расшифровала. Карла сказала, что сестра плохая, потому что бросила её, а затем сказала «любимая». Карла называла любимой только сестру. Ни мать, ни отца, ни Лиалу или Диора, которого она очень любила, а только Соле.

В последующие минуты Соле расспросила Карлу, ела ли она и что она ела, и где её очки и кукла. Карла вскрикнула и пошла забрать их из комнаты, где спала. Она вернулась, держа в одной руке свои красивые очки в оправе цвета клубники и темнокожую куклу Барби в другой. Соле помогла ей надеть очки и погладила по голове.

Соле очень любила свою младшую сестру, но такая привязанность её пугала и заставляла чувствовать пленницей. Соле не могла дождаться, когда вырастет, сможет покинуть этот городок и быть свободной и независимой, без постоянных указаний делать то и это. А ты покормила Карлу, или Карла ищет тебя, и Карла хочет спать с тобой, или Карла плачет без тебя...

— Давай, поешь что-нибудь и ты, — пригласила Соле Лиала. Затем она повернулась к маленькой девочке. — Хочешь фруктов, дорогая?

— Она будет только, если съем и я, — вздохнула Соле.

Лиала пошла на кухню, хромая, опираясь на свою изящную трость, и накрыла на стол. Соседка пользовалась дорогой посудой, которую в другом доме сервировали бы по праздникам. Это был белоснежный фарфор с расписанным вручную цветочным орнаментом и золотой окантовкой. Соле однажды спросила Лиалу, почему она использует такую красоту каждый день. Разве она не боялась, что посуда разобьётся, и не лучше ли приберечь её для особого случая? Лиала ответила, что жизнь всегда является особым событием и её следует праздновать в любой момент, даже при отсутствии общепризнанного праздника или особого события. И потом, — повторила она, — вещи — это всего лишь вещи, даже те, что имеют ценность. Необходимо думать о живых и разумных существах, стараясь им не навредить, а не о наборе посуды.

Соле вымыла руки и села за стол. Лиала подала ей тортеллини с бульоном, а Карла, с присущим ей духом подражания, тоже попросила немного, даже если уже поела.

— Я знаю, это непросто, — внезапно сказала Лиала, в то время как Соле вяло ела. Внутри неё жили странные эмоции, все разные и переплетающиеся друг с другом. Частично она была счастлива, вспоминая Даниэля и то, что он ей сказал, а частично она чувствовала, что погружается в свою обычную меланхолию. — Это непросто, — продолжила Лиала. — В пятнадцать лет иметь обязанности женщины. Подростковый возраст сам по себе бардак, ты думаешь, я этого не понимаю? Хоть мне и за пятьдесят, я помню это очень хорошо. Муки, которые оно причиняет. Ощущение неадекватности. Злость. Подростки — непослушные и бунтующие души. Но ты не можешь быть ни тем ни другим, потому что не должна думать только о себе и священных правах своей молодости. У тебя есть только обязанности. Ты должна заботиться обо всех. Не только о нашей маленькой Карле. Тебе приходится заботиться о своей матери, которая, даже если она всё время ворчит, на самом деле сделана из стекла. И о твоём отце, который, приезжая вас проведать, кажется потерянным ребёнком и вообще не знает, как к ней относиться. — Она указала на Карлу, которая откусила тортеллино, а затем бросила его за край стола, чтобы еду поймал Диор.

Соле пожала плечами. Если бы это ей сказал кто-то другой, она бы отреагировала угрожающим взглядом и быстро ушла, с силой хлопнув дверью, чтобы донести сообщение: «Не лезь не в своё дело». Но она доверяла Лиале, знала её уже много лет и считала хорошей и мудрой, как немногие люди на свете. Лиала всегда всё понимала, словно их мысли совпадали, и она никогда не осуждала Соле.

Поэтому единственной реакцией Соле было то медленное движение тела, сопровождавшееся взглядом, проникнутым глубокой горечью, которое легко было ассоциировать с человеком зрелого возраста, а не с пятнадцатилетней девочкой.

— Мама и папа чувствуют себя виноватыми, — прошептала она, будто не хотела, чтобы сестра её услышала, даже если Карла всё равно не поняла бы конкретного значения этих слов. — Ты знаешь почему.

Лиала кивнула. Она прекрасно это знала. Когда Мириам узнала, что у ребёнка, которого она ждала, синдром Дауна, она захотела