Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева
Нет. Нельзя. Нельзя допустить.
— Я приношу извинения за нашу сотрудницу, — сказала я максимально ровно. — Мы оплатим химчистку и сделаем скидку на ваш заказ. Лейла сейчас выйдет, чтобы успокоиться. Пожалуйста, продолжайте отдых.
Дрожь в голосе полностью скрыть не удалось, но в целом я справилась. Схватила Лейлу за руку и повела за собой на выход.
И тут Халиса Сабитовна сорвалась.
Не кричала — нет. Кричать могут простые. Она била иначе: холодно, внятно, чтобы каждое слово вонзилось и осталось.
— А ну стоять, — бросила она. — Думаешь, если сбежала в другой регион и теперь работаешь в дорогом ресторане, то всё забыто? Ты опозорила наш род. И свой тоже. А теперь ходишь, будто чистая.
Я продолжила идти. Но шаг стал тяжелее.
— Хозяин этой пацхи вообще знает, кого держит у себя? — донеслось вслед уже от Азры фальшиво сладким голосом.
— Или он как раз поэтому тебя и оставил у себя? Любит таких? — донеслось ехидное от молчавшей до этих пор Фазийи.
Вслед за высказыванием сестры Нияза в беседке мерзко захихикали. В последний раз, когда я её видела, ей было пятнадцать, и она уже тогда умела быть жестокой так, как умеют только дети, которые с детства наблюдают, как унижают слабого, и считают это нормой.
Я остановилась.
Не потому что почувствовала себя оскорблённой. Стало в самом деле обидно. Но не за себя. За дядюшку Турсуна. За того, кто поднял меня с земли, когда мне хотелось лечь и не вставать. Он точно не заслужил такого.
— На будущее. Можете оскорблять меня, как хотите и сколько хотите, мне откровенно плевать, что вы обо мне думаете. Но не смейте трогать папу. Он недостоин таких слов и домыслов.
Фазийя улыбнулась шире.
— Отца? Ты его так называешь? — переспросила. — В любом случае, кто с грязью дружит, сам грязью становится.
Точно змея.
Ядовитая, скользкая, как и её мать.
— Слышите, как она разговаривает? — Халиса Сабитовна усмехнулась, обращаясь уже не ко мне, а к своим спутницам. — Как будто мы ей ровня.
Слова ударили точно. В тело. В память.
— Ты всегда была такой, — продолжала она, медленно подходя ближе. — С виду тихая. Глаза честные. А внутри — гниль. Мы тебя в дом пустили. Как родную. А ты что сделала? — она махнула рукой, будто отгоняя муху. — Ты думаешь, я не помню, как тебя выводили? — её голос стал тише, опаснее. — Как ты цеплялась за ворота? Как визжала, когда волосы начали резать?
Я почувствовала, как у меня свело пальцы.
— Перестаньте, — сказала я глухо.
— Перестать? — свекровь коротко рассмеялась. — Ты сейчас не в том положении, чтобы мне приказывать. Ты вообще никогда не была в таком положении, — она сделала шаг ещё ближе. Я почти физически ощущала её ненависть. — Посмотрите, — обратилась уже ко всем. — Вот как выглядит женщина, которая не знает, что такое честь. Вот как выглядит позор.
Толпа вокруг беседки стала гуще. Я чувствовала взгляды — липкие, оценивающие. Кто-то уже не скрывал интереса.
— Вы сейчас же покинете территорию, — сказала я, собирая остатки самообладания. — Иначе я вызову охрану.
— Посмотрите на неё, — насмешливо фыркнула уже Азра, оборачиваясь к остальным. — Ходит, командует, защищает других девок. А ведь сама когда-то стояла и умоляла, чтобы её не трогали. Кахба.
Слово повисло в воздухе, как плевок. У меня зашумело в ушах. Толпа у беседки ахнула. Взгляды стали настороженные. Кто-то шепнул:
— Ужас…
— Ужас — это она, — отрезала Халиса. — И такие, как она.
Я почувствовала, как внутри что-то ломается — не с треском, а тихо. Как старая кость, которая и без того слишком долго держалась.
И в этот момент я услышала шаги.
Тяжёлые. Мужские.
Гул голосов за спиной стал другим. Ниже. Сдержаннее. Я поняла это ещё до того, как обернулась: мужчины вышли из соседней закрытой беседки.
— Что здесь происходит? — прозвучало суровым басом.
Таким родным и чужим одновременно, что всё внутри меня на миг замерло.
Я медленно повернула голову. И увидела его.
Нияз стоял чуть впереди остальных. Высокий, собранный, в тёмной рубашке, с тем самым выражением лица, которое когда-то заставляло меня верить, что рядом с ним я в безопасности. Чёрные волосы коротко стрижены. На виске едва заметный шрам. Он был таким же, как я его запомнила. С горбинкой на носу и гордым разворотом широких плеч.
Наши взгляды встретились. Мир будто схлопнулся.
Я увидела, как у него дёрнулась челюсть. Как он задержал дыхание.
Карий взор скользнул по моему лицу — коротко, быстро, задержался на волосах. Всё ещё коротких, хоть и не настолько, как прежде.
Да, теперь я ношу каре. Как ежедневное напоминание о том, насколько жестоким бывает этот мир, и нельзя расслабляться. Бывает, удар приходит оттуда, откуда совсем не ждёшь, и именно тогда, когда совсем не готова.
— Нияз, — протянула Халиса Сабитовна с облегчением и торжеством одновременно. — Иди сюда. Ты только посмотри, кого мы тут встретили.
Он сделал шаг. Потом ещё один. Я не отводила взгляд. Не потому, что была сильной. А потому, что больше не могла прятаться. Некуда.
— Вот она, — продолжала Халиса, указывая на меня. — Твоя ошибка. Работает тут. Кажется, и вовсе управляет. Представляешь?
Нияз молчал.
— Мы как раз объясняли ей, — добавила Фазийя, — что прошлое не смывается. Если только кровью. Не так ли?
В груди у меня стало пусто. Ровно как в глазах бывшего мужа наоборот разгоралось яркое пламя. Ненависть? Презрение? Я не знала. И знать не хотела. Мне бы просто сбежать от них всех и в одиночестве зализать открывшиеся раны. Но за моей спиной стояла впечатлительная Лейла, цепляясь за мою тунику, как утопающий за соломинку, и я просто не могла её бросить, подвести. Так я когда-то держалась за платье своей матери. За воздух. За тщетную надежду, что меня не оставят одну. За это мне пришлось дорого поплатиться. И я не хочу, чтобы Лейла испытывала то же самое. Именно поэтому вскинула голову повыше и криво усмехнулась, глядя в карие глаза Нияза. Пусть видит — я не боюсь. Больше нет. Я больше не та зашуганная маленькая девочка, боявшаяся слово поперёк старшим сказать.
— Камни дать? — предложила со всем в данной ситуации равнодушием. — Или свои принесли?
Толпа снова ахнула.
Я же продолжила смотреть исключительно на Нияза. Заметила, как он шумно выдохнул, как сжались ладони в кулаки. Сбоку продолжала возмущаться его мать, но я её уже тоже больше не слышала. В ушах слишком шумело. Кровь гудела в венах, тело трясло, пришлось тоже
