Щенок - Крис Ножи

Придуши, воткни мне нож в спину, проверни лезвие — я буду улыбаться и просить еще. Выброси на мороз — мне все понравится, если это будешь делать ты. Сделай мне больно, только касайся, боль — это самая крепкая связь, наша связь — управление, ты главное, я зависимое, я, блять, настолько зависимое, что крокодиловый наркоман удивленно присвистнет, отвечаю.

Настолько зависимое, что в субботу я буду рядом с тобой в «Геометрии», смотреть, чтобы никакой мужик не сунул язык тебе в горло — и плевать, что у меня рандеву в другом месте.

Плевать, что пропуск этого свидания может стоить мне всего. Придумаю что-нибудь.

Даня с мечтательным видом перелистывает страницу, пусть этот урок никогда не кончится.

— А вот… Аллитерация — это как?

И он вертится на табурете, чтобы снова оказаться ближе.

Глава 4. Зверь

Папа Даны, Игорь, на самом деле родным отцом ей не был. Он встретил Асель в середине лета — в пик жары, когда капли пота стекали из-под кепки на виски. Денег в городе не стало, точнее, друзья из качалки предлагали добывать бабки незаконными способами, и Игорь переехал к матери в деревню. Тут бабки сидели на лавочках, щелкали по толстым и бледным икрам веником из кленовых листьев, отгоняя комаров, и переговаривались, и Игорю это нравилось куда больше, чем сидеть в ментовке за разбой. Игорь опустился рядом со старушками, прикрыл глаза кепкой, сложил прутик на ноги, вдоль. Сюда, на самый край, где кончались дома, приходили встречать коров с пастбища — в прошлом году Игорь на заначку выкупил в разваливающемся колхозе телку, которая уже родила бычка, и к зиме подросшего теленка планировали колоть на мясо. Издали слышался щелчок кнута и рев быков, солнце спускалось за водицей к речке, и волны заиграли золотым. Игорь резким движением поймал комара за ухом, прислушался.

— А откуда эта? Бухалтер-то нова? — баба Зоя поправила платок и, поставив локти на колени, склонилась к центру разговора.

— Дак то ли с Павлодара, то ли с Семея. Казашка дак, — резонно рассудила баба Галя. Она вытянула уставшие ноги, поправила юбку, и на мгновение показались белые, дряблые колени. — Откуда-то оттель.

— Откель? Ну дак ню-ю-юж, — пробасила баба Зина. Так она произносила «неужели». — Ближний край, ага.

Замолчали, задумавшись, откуда все-таки принесло Асель — и ее тут же принесло к скамейке, где сидели бабушки и Игорь. Вышла из-за дома в каком-то цветастом халате, но интересном, не как у здешних, волосы прибраны, без начеса, цвет — ну чисто шоколадная конфетка. Кожа, как сливки, молочная, глаза темные, томные, брови к переносице сдвинула гневно: поняла, что говорят о ней. Брови у нее вообще выдавали все, что на уме, это Игорь потом подметил хорошо — по одному только взгляду понимал, когда сердится, когда радуется, когда ласкова, когда вспыльчива. Вот тогда — он хорошо запомнил, — зыркнула на бабушек так, что те замолчали, поджав сухие губы, а Игорь весь распластался в дурацкой улыбке.

Дана в ту пору совсем невеста вымахала, мама и Игорь разменяли тридцатчик, но таким — молодым, с широкой и счастливой улыбкой — он навсегда и запомнился. Родного отца девочка почти не знала: Асель бежала от него, спасаясь, когда Дана едва-едва научилась выговаривать «папа». «Папа» и родня бежали за ними по пятам, поэтому раз в несколько лет мама пихала в хозяйственную клеенчатую сумку пожитки, отдавала ключи от съемной квартиры и, крепко сжимая руку дочери и переваливаясь от тяжести набок, шла на автобусный вокзал. Школу Дана оканчивала уже в России, тут ей нравилось, хоть иногда и она скучала по бабушке со стороны матери.

Только «папа» нашел их и здесь.

Стоял теплый вечер, часов одиннадцать. Асель шла с пригона, склонившись набок от тяжести ведра с молоком на пятнадцать литров, речка парила, от воды слышалось крякание — утки устроились ночевать на плотике, усеянным высохшей ряской. Дана стояла у плиты на веранде и, зачем-то помешивая вилкой, кипятила в белой эмалированной миске желтоватые бигуди — думала идти на дискотеку, потом сидеть в посадках, греясь у костра, и прийти домой только с рассветом. Папа перехватил у мамы ведро, поставил на стол, чтобы не залезла кошка, мама достала сепаратор, принялась собирать, брякая пластиком. С улицы раздался шум гравия и резкий, неприятный визг тормозов, Дана выглянула в окно с места, встав на цыпочки, — черная «Волга» с новенькими казахскими номерами рычала у калитки.

Игорь выключил газ.

— Запритесь, девочки, — он прижался губами к виску Асель, щелкнул слегка по носу Дане и, подмигнув, вышел. Асель собранно, почти машинально, подошла к двери и задвинула щеколду. Вытянув руку, она подозвала дочь. Обе сели у стены, обняв колени. Дана прислушалась: ей показалось, что с улицы раздаются вскрики, но не могла различить точно.

— Мам, че ему надо от нас? — прошептала спокойно.

— Ничего, — пожала плечами Асель как можно беспечнее, но пальцы у нее дрожали. — Знаешь, иногда я вдруг вспоминаю — а где мои сережки? не украли ли их? все ли еще они мои? Вспоминаю и бросаюсь искать.

— Так у тебя же уши не проколоты.

— В этом и дело, — Асель положила голову на плечо Дане, голос у нее стал глуше, как будто она сдерживала слезы. — Собаки бросаются на тех, кто слабее, чтобы доказать силу, — она вдруг взяла дочь за подбородок и заставила повернуть лицо к себе. Темные глаза влажно блестели слезами. — Выбери волка, Дана. Пусть щелчком пасти отгоняет псов.

Игорь вернулся через полчаса, в порванной рубашке и со сбитыми до мяса костяшками. Руки дрожали — но когда он увидел своих девочек, то улыбнулся широко и счастливо. Бывший муж Асель больше не искал ни дочку, ни жену — а папой навсегда стал Игорь. Как-то все закрутилось у них с мамой — мяса с бычка на семью оказалось мало, и Игорь вдруг научился находить деньги: сначала ездил челноком за джинсами, потом перебрались в город, приобрел бытовку-вагончик и открыл ларек, где Асель торговала шоколадками Mars, спиртом «Рояль» и видеокассетами с гнусавым переводом про Рэмбо и взрослую любовь.

Несколько лет спустя Игорь купил дочери квартиру — поближе к институту, чтобы не ходила по темени пешком. Однажды, поднимаясь домой, на лестничной площадке этажом ниже, Дана застыла как вкопанная, увидев ребенка в грязной майке и серых трусиках. Босиком, с разбитым темечком, на тоненьких, тощих ножках, мальчик кривил рот в беззвучном крике и жал крохотные ладошки к окровавленной головке.