Улoв на миллиард долларов - Оливия Хейл
— Уверена, так и есть, с такими-то родителями.
— А ты хочешь детей?
Я киваю.
— Когда-нибудь, да.
— Итан, — говорит Скай, вовлекая его в наш разговор. — А ты как? Хочешь еще детей?
О нет. Неужели она решила, что мы с Итаном...?
Итан делает глоток вина, воплощение непринужденности.
— Может быть, — говорит он. — Хотя на данный момент это очень далекий приоритет, должен сказать.
— Понятно, — говорит она.
— Я только вчера наступил на Лего и поклялся: никогда больше. Но кто знает?
— Кто знает, в самом деле, — добавляет Коул, показывая, что слушал весь разговор. Они с Ником обмениваются многозначительными взглядами. — Не говоря уже о том, что такой мужчина, как ты, не создан для холостяцкой жизни.
Я с широко раскрытыми глазами наблюдаю, как Итан стонет.
— Только не снова. Черт возьми, только не в моем собственном доме.
Ник вскидывает руки.
— Мы не будем.
— Даже если все об этом думаем, — добавляет Блэр.
— Но не будем, — снова говорит Ник, более твердо.
На моем лице расплывается улыбка. Значит, они уже давно донимают его по поводу одиночества?
— Если тебе от этого станет легче, — говорю я Итану, — большинство моих друзей говорят то же самое.
Глаза Блэр округляются.
— Как идеально.
— Они так же раздражают? — спрашивает Итан, игнорируя остальных.
Я отвечаю тем же, фокусируясь только на нем.
— Думаю, больше. Они не знают, когда остановиться.
— О, мы тоже не знаем, — говорит Коул. Секунду спустя кто-то хлопает его по плечу — я слышу звук и приглушенное «ой».
Глаза Итана вспыхивают, и улыбка становится личной, такой, которая игнорирует людей вокруг. От нее по спине пробегает дрожь.
— Интересно, — шепчет он.
Я смотрю в свой десерт, пытаясь скрыть румянец на щеках. Это всегда меня выдавало — как гигантский, пышущий жаром рекламный щит. Смотрите! Белле не все равно!
Вскоре после этого Коул и Скай уходят.
— Мы не можем надолго оставлять Исаака, — говорят они, почти в унисон. Блэр и Ник тоже решают, что пора закругляться, Блэр упоминает что-то о раннем подъеме, целуя Итана в щеку.
— Было приятно познакомиться с тобой, — говорит Блэр, обнимая меня. — Уже с нетерпением жду следующего раза.
И вот они все ушли, да так быстро, что я не успеваю последовать к выходной двери.
— Ого, — говорю я, прислонившись к стене в коридоре. — Они что, спешили?
— В некотором роде, я думаю, — мрачно говорит Итан. Но затем вздыхает, и складка на его лбу разглаживается. — Хочешь бокал вина на посошок?
— Я бы не отказалась, да. Путь домой довольно короткий, знаешь ли.
— О, я-то знаю.
Я опускаюсь на барный стул на кухне и наблюдаю, как Итан откупоривает еще одну бутылку.
— От нее приятно пахнет, — говорю я.
Его губы дергаются.
— От кого?
— От Блэр. Я видела ее только по телевизору раньше, ну или в журналах.
— В них она частенько мелькает, — говорит Итан, протягивая бокал. Он опирается на кухонный остров рядом со мной — близко, но не касаясь.
Нервы пляшут в животе от этой близости.
— Не говоря уже о... ну, об остальных. Впечатляющие друзья.
Он приподнимает бровь.
— Но раздражающие.
— Но раздражающие, — соглашаюсь я, гадая, виновато ли в этом вино или его близость делает язык таким развязным. — Мои друзья такие же. Они считают одиночество чем-то неправильным, почему-то. Неестественным состоянием, которое нужно исправить любой ценой.
Он медленно кивает.
— Но именно это состояние ты и предпочитаешь?
Я отвожу взгляд.
— «Предпочитаю» — слишком громко сказано. «Принимаю» будет точнее. Я не против. Нужно найти подходящего человека, а это нелегко.
— Да, — говорит он, — нелегко. Я бы скорее остался одиноким до конца жизни, чем был бы с неподходящим человеком.
— За это и выпьем, — говорю я, поднимая бокал. Итан осторожно чокается. — Ты так же относился к браку?
Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. Это самонадеянный вопрос, но он не взрывается между нами. Вместо этого шипит и гаснет, пока Итан разглядывает меня. Складка между его бровями вернулась, из-за чего тот выглядит старше тридцати шести.
— Да, — говорит он. — Это было ошибкой от начала и до конца.
Есть еще кое-что, о чем я хочу спросить. Зачем тогда вообще это делать? Но Итан придвигается ближе, и аромат — слабого одеколона, вина и мужчины — окутывает меня.
— Не то чтобы у меня сейчас было время, — говорит он, глядя мне в глаза. — Ни для себя, ни для свиданий. Никто из остальных этого не понимает.
— Я понимаю, — говорю я, облизывая губы. — У тебя другие приоритеты.
— Да, — соглашается он.
— Это логично.
— Логично, — рука на кухонном острове сдвигается ближе, и наши пальцы соприкасаются. Его указательный палец касается моего мизинца. Все чувства сужаются до этого краткого контакта. Я снова на обрыве, застыла на самом краю. Бежать или сражаться. Остаться или уйти.
— По поводу того дня, — говорю я. — Ты сказал... ну, выразился очень ясно.
Он выдыхает.
— Я был дураком. И не имел в виду то, что сказал.
— Не имел в виду? — мои глаза прикованы к нашим рукам. Я провожу пальцами по его руке — длинные пальцы, широкие костяшки, загар. Рука мужчины. Его кожа теплая на ощупь.
— Нет, — шепчет он, — не имел.
Все тело напрягается от того, что я вижу на его лице. Исчезла беззаботная улыбка или дразнящий блеск в глазах. Нет, его черты сосредоточены. Я приподнимаю лицо — это естественная реакция на его взгляд, тело реагирует на инстинктах.
И он берет то, что я предлагаю.
Итан склоняет голову и прижимается губами к моим. Раз, другой. Пробные поцелуи, но за ними чувствуется сдерживаемая сила. Как будто он не уверен, как я отвечу или позволено ли это, но просто обязан попробовать.
Позволено. Я целую в ответ. Это поощряется. И когда Итан обхватывает ладонью мою щеку и наклоняет голову еще сильнее, я вздыхаю ему в губы. Возможно, это и был тот знак, который он искал, разрешение, в котором нуждался. Потому что он углубляет поцелуй, мои губы приоткрываются, почаще чего следует теплое скольжение языка по нижней губе.
О, Господи. Мои руки находят опору на его рубашке, тянут, и Итан поднимает меня со стула. Рука ложится на мою поясницу, плотно прижимая к твердому телу. Я, впрочем, не выпускаю его рубашку — на всякий случай.
И все это время Итан продолжает целовать меня глубоко, неторопливо, со знанием дела. Ничто другое теперь не имеет значения, кроме этого единственного факта. Голова идет кругом, и я обхватываю его шею руками, чтобы быть уверенной, что не улечу.
Ладони нащупывают путь вверх по его
